Рецензия на книгу

• 

  _Yurgen_25 сентября 2017 г.

  Эстет и классика отечественной литературы

  «Во мне слишком мало от академического профессора, чтобы преподавать то, что мне не нравится»

  (С. 165).

  И снова о Набокове-интерпретаторе… Теперь, как и обещано, разговор пойдёт о т.н. набоковских лекциях, посвященных русской литературе. Сразу скажу, что буду рассуждать не обо всех его отзывах. К тому же мнение Набокова о Достоевском, например, слишком хорошо известно и взято на вооружение верхоглядами всех мастей:
  

  
  «…Писатель не великий, а довольно посредственный…»

  (С. 164).
  Есть ли необходимость следовать за Владимиром Владимировичем по пути его читательских заблуждений относительно творчества Федора Михайловича, останавливаться на классификации героев-психопатов (!), к которым причислены многие, от Раскольникова до Ставрогина? Недавно это проявилось в одном дилетантском обзоре классической литературы, но, как писал Гоголь, «мелкого не хочется», так что перейду к делу.
  К положительным моментам лекций следует отнести авторские выводы о советской литературе. В данном конкретном случае они демонстрируют чуткость Владимира Владимировича по отношению к процессам, излишне прямолинейно толкуемым сегодня. Набоков чётко отделяет модерн от советского монстра и отказывает последнему в творческом потенциале (С. 34). Налицо тонкий вкус писателя, ибо его суждения выглядят более чем доказательными на фоне нынешних попыток левых горе-мыслителей механически совмещать культурный расцвет начала XX века и ленинские погромы.
  Весьма остроумно Набоков называет героя Зощенко типом «бодрого дебила» (С. 172). Другое дело, что «корни» такого персонажа указаны неверно, да и творчество Зощенко – случай более чем сложный, требующий длительного разговора.

  Антигоголь

  Однако набоковские пристрастия в классике слишком специфичны. Часто возникает впечатление, что автор лекций ревнует к гигантам прошлого и навязывает им… свои идеи. Особенно это заметно в связи с гоголевским наследием:
  

  
  «<…> …«Мертвые души» снабжают внимательного читателя набором раздувшихся мертвых душ, принадлежащих пошлякам и пошлячкам…
  <…> В пошлости есть какой-то лоск, какая-то пухлость, и ее глянец, ее плавные очертания привлекали Гоголя как художника»

  (С. 46).
  К слову, само высказывание очень похоже на фразу А. Белого из его исследования «Мастерство Гоголя»: термин «яркость тусклятины» (надо сказать, что Белый – исследователь более серьёзный, обстоятельный и, главное, доказательный). На мой взгляд, здесь Набоков не столько говорит о Гоголе, сколько о себе. Именно сам Владимир Владимирович увлекался пошлостью! Видимо, изначально цель заключалась в том, чтобы противопоставить этой пошлости нечто «высокое». Но на деле Набоков «углубил» пошлость, поразившую читателей. Виртуозный язык придал стиль самым неприглядным сторонам обывательской рутины. Тут уместно вспомнить длинное вступление из романа «Камера-обскура», посвящённое… морской свинке.
  Для Гоголя же пошлость была проявлением инфернальной дьявольской силы, и пусть «тина мелочей» – от бекеши Ивана Ивановича до прожорливости Собакевича – не обманет вас: Николай Васильевич всегда взывал к горним высям идеала!
  Точно также неубедительно выглядит набоковское утверждение о том, что Гоголь будто бы не знал России (С. 45). Мысль отнюдь не новая, высказанная ещё Д.П. Святополком-Мирским в его англоязычной «Истории русской литературы с древнейших времен» (1925) (см. переводное переиздание 2008 года):
  

  
  «Он не живописал (да и вряд ли знал) социальные пороки России»

  (С. 186).
  Кстати, до Набокова мысль о пошлости также была высказана именно Святополком-Мирским, чей труд Владимир Владимирович называл лучшей историей «русской литературы на любом языке, включая русский» (Св. - Мирский. С. 5).
  На мой взгляд, Гоголь не просто знал, но и чувствовал Россию, и ограничивать его кругозор Малороссией вслед за вышеназванными интерпретаторами не следует. Более того, мне кажется, что как раз Набоков хуже знал Россию (!) и имел о ней идеализированное представление, усилившееся в эмиграции. Тем не менее, Набоков смог констатировать неверное понимание гоголевского творчества со стороны т.н. «реалистов», возомнивших, что «в «Мертвых душах» есть «фактическое изображение жизни той поры» (С. 47).
  Большое внимание автор лекций уделяет второстепенным персонажам поэмы и художественным деталям; по аналогии стилевые находки Тургенева в «Записках охотника» названы в книге «блёстками» (С. 116). Но в набоковском истолковании, вне большого замысла, они представляются лишь курьёзами с той или иной степенью остроумия.
  Как пишет И. Клех в «Шкуре литературы»

  
  «Набоков в годы Второй мировой войны написал англоязычную книгу о Гоголе – очень остроумную, но безнадежно кабинетную, эстетскую и отчасти мещанскую»

  (С. 106). Можно не соглашаться с частностями, но в целом верно.

  «…Кто кого сборет?»

  Ещё одна особенность набоковских лекций – устраивать спортивные соревнования между писателями; например, «очень милый» Тургенев хуже Флобера (С. 122). Или малоубедительная последовательность, ставшая в определённых кругах аксиомой: «Толстой – Гоголь – Чехов – …» Угадайте, кто на четвёртом месте?! Тезисы голословны, а потому всё это выглядит, как вкусовщина. Подобная тяга к «ранжированию талантов» перешла к набоковским эпигонам.
  Когда Набоков устаёт эстетствовать, он пускается в пересказ и цитирование (редактор называет последнее «цитацией» и выдвигает в качестве элемента набоковского метода: особой находки я здесь не вижу). Относительно «Отцов и детей» это особенно явно.
  Формальные недостатки книги схожи с недостатками издания лекций Набокова по зарубежной литературе: «могильные плиты»-заголовки (родился-скончался), разные переводчики, отсутствие внятной общей редакции (возможно, в том числе в силу неподготовленности, рыхлости лекционных заметок Набокова, не редактировавшихся и не публиковавшихся при жизни писателя). Фотокопии набоковских рукописей призваны придать большей значимости его опусам, но это, что называется, мартышкин труд издателя.
  Вообще, конечно, стоит задуматься над тем, может ли писатель преподавать литературу. Американцы в этом отношении, на мой взгляд, зашли слишком далеко (примеры Бродского, Евтушенко, Быкова и т.д.), в то время как в отечестве писателям явно не доверяют до сих пор (за исключением одного сомнительного учебного заведения). Две крайности не сходятся…
  Стоит правильнее атрибутировать набоковский курс, так как в авторском варианте это называлось «Русская литература в переводах» и тем самым ориентировало на более скромную цель, чем нынешнее «Лекции по русской литературе». В контексте вариативной учебной программы, предназначенной всем желающим, а не только филологам, такое, наверное, имеет право на существование при учёте всех субъективных искажений и наличии профессионального комментария. Не отрицая некоторых открытий, следует сказать, что Набоков остаётся излишне пристрастным, порой мелочным (прежде всего, по отношению к Достоевскому).

  19

  915