Рецензия на книгу

• 

  strannik10221 сентября 2017 г.

  The King is Dead – Long Live the King

  Если не лукавить, то для громадного количества жителей бывшей страны Советов представления о декабристах и о событиях внутри их обществ, а также собственно и о попытке декабрьского 1825 года государственного переворота в Российской империи, наверняка происходят из чрезвычайно романтического и обалденно красивого художественного фильма «Звезда пленительного счастья» (1975 г., реж. В. Мотыль) — с блистательными кавалергардами и гордыми графами и князьями в исполнении великолепной плеяды именитых и маститых советских актёров — Ирины Купченко и Алексея Баталова, Игоря Костолевского и Натальи Бондарчук, Эвы Шикульской (Польша) и Олега Стриженова, Янковского, Пороховщикова, Смоктуновского, Ливанова… С донельзя благородной песней о кавалергардах (И. Шварц — Б. Окуджава — В. Качан) и высоким накалом страстей, с отвагой в горящих взорах и пылающих сердцах передовых дворян государства Российского. И потому чтение этой трилогии для тех, кто до этого представлял себе всё декабристское именно таковым, каким оно показано в фильме (а автор вот этого отзыва как раз к таковым себя и относит), может стать самым настоящим камнем преткновения и расшибанием в кровь.

  Если пьеса «Павел I» по сути представляется нам неким вводом в предлагаемую Мережковским декабристскую историю, её преддверием и одновременно смысловым и информационным посылом, то книга вторая «Александр I» и затем третья «14 декабря» уже являются подробным и подетальным изложением не только событий, предшествующих декабрьскому восстанию, но и того, что творилось в головах, в мозгах этих благородных бунтарей. И многие из тех, кого мы представляли себе гордыми и несломленными, в романах Мережковского предстают перед нами не книжно-картинными (и оттого картонными) героями и рыцарями без страха и упрёка, а людьми сомневающимися и колеблющимися, мечтателями и романтиками, доведёнными до отчаянности и страшащимися, отчаянными вождями и слабыми волей и выдержкой — предстают перед нами просто людьми.

  Коли считать всю современную международно-политическую картину мира готовым блюдом (да-да, кулинарные экскурсы пошли в ход), то тогда

  Дальше кулинарное шоу

  век XX скорее всего будет столетием, когда это наше блюдо шкворчало и шипело на причинно-следственной событийной плите, брызгалось в разные стороны раскалённым жиром и обдавало то тех, то других «поваров и поварят» перегретым паром — в общем, варилось и парилось, жарилось и тушилось. А век XIX, продолжая нашу образную аналогию, стал как раз тем периодом, когда в громадный котёлище земного шара закладывались и закидывались, вбрасывались и вываливались различные и, возможно, даже не всегда для этого подходящие ингредиенты нашего нынешнего варева, и одним из самых первых таких событий/компонентов в этой российско-европейско-мировой виртуальной государственно-политической кухне стало убийство Павла I, убийство Императора Российской империи, государственный переворот. Которого все тогда так ждали, боялись и, вместе с тем, ждали. Ждали и надеялись — надеялись, что устаревшие общественные отношения в Российской империи с приходом нового Императора Александра будут отринуты обновлённой высшей властью, что произойдёт если не «революция сверху вниз», то осуществятся планомерные и управляемые гуманистические преобразования, с освобождением крепостных крестьян и всем прочим, что невыгодно отличало ту Россию от передовых стран Европы…
  И когда реалии наступивших после Наполеоновских войн времён отрезвили и остудили самые горячие головы, когда Россия стала мировым (ладно-ладно, не мировым!) европейским жандармом — тут уже события покатились по предначертанному свыше пути к неизбежному протесту. А уж то, что форма этого протеста вылилась в Южное и Северное вольнодумные общества и в попытку вооружённого насильственного перехвата высшей власти с убиением очередного монарха — это уже так судьба распорядилась.

  Самым большим нонсенсом во всей этой чехарде стало то, что если цареубийцы 1801 года не только сохранили все свои дворянские звания, должности и привилегии, но и приумножили их, то для несостоявшихся цареубийц 1825 года всё повернулось ровно наоборот изнаночной стороной — все они были осуждены императорским судом и приговорены к самым различным наказаниям — от унизительного повешения (да ещё и выполненного столь непрофессионально!) до разжалований и ссылок, порицаний и поражений в правах и свободах не только самих бунтовщиков, но и всех членов их семей включая будущих ещё не рождённых детей. Казалось бы, почти одни и те же побудительные мотивы и действия и у первых и у вторых, а вот такая разница во взглядах и реакциях!

  В аннотации к этой трилогии написано, что Мережковский при работе над романами использовал следственные документы той поры и мемуары очевидцев и участников, а также другие документы эпохи. Однако все события романов нам поданы в преломлении через внутренний мир одного из героев книги — Голицына. Думаю, что Мережковский намеренно уходит в сторону от сугубо документалистского фактологического изложения событий — обращение к внутреннему миру совсем ещё молодого человека образца первой четверти XIX столетия, приобщившегося к Северному обществу едва ли не волей случая и принявшего затем довольно активное участие в восстании на Сенатской площади, позволило автору показать внутренний мир не только Голицына, но и тех людей, с которым его сталкивает судьба, с которыми он сходится во время собраний общества, с которыми он дружит и обсуждает планы…

  Кстати, а с планами как раз всё плохо — все те документы, которыми так заняты будущие революционеры, скорее можно отнести к разного рода декларациям и призывам, потому что никакого конкретного плана восстания и дальнейших действий по перехвату власти в свои руки у декабристов нет (то ли дело ленинский план вооружённого восстания: вокзалы, банки, почты и телеграф, мосты, ну и вся прочая конкретная мелочь...). И в этом смысле всё-таки оказывается прав Владимир Мотыль, представивший нам этих людей именно таковыми — романтиками и мечтателями. Потому что формула «Le Roi est mort, vive le Roi!» («Король умер — да здравствует король») долго ещё была жива, и с убийством Императора Николая вряд ли бы что-то изменилось. И потребовалось ещё около четырёх десятилетий, чтобы освобождение крестьян состоялось. Но это была уже совсем другая история…

  34

  885