Рецензия на книгу

• 

  bastanall19 сентября 2017 г.

  Луна русской прозы

  Пушкин считается гением в том числе и потому, что не ограничивался одними лишь стихами. Его проза наверняка исследована и как самостоятельное явление, и как одна из граней литературного таланта, но мы-то с вами не исследователи, а обычные люди, посему пришёл и наш черёд бороздить просторы пушкинской прозы.
  Пушкин-прозаик мне страшно понравился. Если его и принято считать «солнцем русской поэзии», то уж в прозе он не меньше, чем луна. «Луна русской прозы» — как гигантский источник (отражённого) света — ещё одна метафора таланта Александра Пушкина. Подобная метафоричность, точнее даже символичность хорошо заметна в его первом завершённом прозаическом тексте — «Повестях покойного Ивана Петровича Белкина, изданных А.П.» (СПб., 1831).

  Часть 1. В поисках славы
  («Повести Белкина»)

  Больше всего меня интересовало, правда ли, что писатель — в этой рецензии я буду называть его именно так, — сперва выдал эти повести за творение некоего Белкина? Правда. Так что же это? Литературная маска, мистификация или авторский проект? В любом случае, «Повести» были задуманы и реализованы как фальсификация, Пушкин тот ещё шутник. На самом деле, даже предисловие «От издателя», написанное нарочито простодушно, содержит скрытые намёки на фальсификацию, будто некий А.П. (кто бы это мог быть?) с первых страниц кричит: «Ну разгадайте меня!» На это указывают, во-первых, фраза, что в письме ничего не менялось и не сокращалось — хотя добавлены комментарии, а часть письма скрыта, а во-вторых, явная путаница с датами, вызывающая откровенный скептицизм. Очевидно, всё это делалось с умыслом.
  Рассмотрим подробнее литературные статусы, которые можно было бы присвоить «Повестям Белкина». Литературная маска — это желание обмануть и спрятаться. Мистификация — это желание обмануть и оставить в дураках. Авторский проект — это желание (будем говорить откровенно) выпендриться. Любой из вариантов — в стиле писателя. Чтобы разобраться, пройдёмся по основным вехам. Самое главное, что Пушкин создает Белкина по образу и подобию своему. Даже год рождения у них одинаковый — 1799. (Кстати, если читать в Интернете, то пишут, что год рождения Белкина — 1798, не знаю, как у вас, но лично в моей книге стоит 1799, что меня вполне устраивает). Далее, отцы: у Пушкина — майор, у Белкина — секунд-майор. Хотя и не одно и то же, но близко, очень близко. Далее, примерно в одинаковом возрасте из-за стечения обстоятельств и тот, и другой отправляются в родное имение (как раз там писатель и создаёт «Повести»). Далее, черты характера: некоторые совпадают, некоторые — нет. В целом можно предположить, что Пушкин со скрытой самоиронией пишет о самом себе в третьем лице — лице Белкина — как бы от лица второго. Чуть менее главное то, что, как мы помним, это первый завершённый прозаический опыт. То есть, придумав кого-то, похожего на себя, писатель присваивает ему такие свои тексты, каких до этого никогда не писал, и публикует. То есть, его интересует реакция. То есть, это литературная маска. Причём, Пушкин не был настолько в себе не уверен, чтобы держать эту маску дольше необходимого, так что он особенно и не скрывался, — это исключает мистификацию. Я с самого начала думала про литературную маску, но, вдумчиво прочитав сами «Повести», добавила ещё и версию с авторским проектом. В данном случае, грань очень тонка, ведь нельзя наверняка судить о том, что было на уме у писателя, да и терминологически сложно выявить разницу между двумя литературными явлениями. (Интересно, есть ли отрасль литературоведения, которая бы изучала подобные вопросы?) Так или иначе, «Повести» были написаны, восприняты и увековечены в разделе классики, поэтому перейдём, наконец, от теории к практике.

  ***
  Автор пишет совершенно очаровательно, чувствуются веяния времени, слог на современный вкус немного забавный, но ему стоило бы подражать, чтобы со временем обогатить собственный.
  «От издателя» — это максимально внешний слой, литературная маска (сугубо как приём) во всей её красе, внутри слоя — «письмо про Белкина, написанное другом» и собственно «рассказы Белкина», внутри двух из которых есть свои анонимные рассказчики, сами выслушивающие истории. Но «ночь Шехерезады» начинается именно во вступлении: здесь мы знакомимся с «автором», здесь начинается игра. Во вступлении вырисовывается милый и слегка недотёпистый образ Белкина, «хорошего писателя и плохого хозяина». Достаточно типично для той эпохи, что творческий человек не практичен, однако ж Белкину, можно сказать, повезло — он умер молодым. И, как приятный бонус для читателей, оставил после себя пять рассказов.
  Тут вырисовывается интересный набор тем:
  1) «Выстрел» — честь, дружба, вражда (написано 14 октября 1830);
  2) «Метель» — любовь, судьба, случайность (20 октября 1830);
  3) «Гробовщик» — страх, жизнь и смерть (24 февраля 1830);
  4) «Станционный смотритель» — раскаяние, бегство, разлука, отцы и дети (14 сентября 1830);
  5) «Барышня-крестьянка» — любовь, авантюра, смех (20 сентября 1830).

  «Выстрел» — самый сильный рассказ, эмоционально цепляющий шедевр, написанный рукой мастера (или, в данном случае, гения). Непосредственный рассказчик легко отыгрывает свою роль, не избегая, однако, эмоциональной субъективизации повествования — неотъемлемой частью характера главного героя является отношение к нему рассказчика, тогда как о себе последний практически ничего не рассказывает. Потом такой же приём будет использован в «Станционном смотрителе» — хотя на самом деле, исходя из дат написания, всё ровным счётом наоборот.
  История Сильвио в самый напряжённый момент остаётся без героя, и читатели вместе с рассказчиком томятся в неизвестности. Затем мы встречаем человека, о котором думали, что или он, или Сильвио должен быть мёртв. И для рассказчика, и для читателя это шокирующая встреча. Шикарный приём! Он делает концовку неожиданной, усиливая и без того впечатляющий эффект от решения Сильвио.
  Кстати, само имя Сильвио — от слова «серебряный»? Это намёк на отражение (например самого писателя) или на судьбу быть вторым?

  В «Метели», которая была написана последней — позже неё только вступление от издателя, — Пушкину удаётся быть поистине кратким и талантливым. Это восхитительно. Долгое, полное переживаний и чувств начало, внезапный и яркий конец (Фрейд бы одобрил). Красивая решительная развязка — ещё один признак мастерства. Вот у кого стоит поучиться композиции и концовкам.
  Пожалуй, «Выстрел» мне всё же понравился больше, потому что сегодня такой рассказ как «Метель» всенепременно был бы романом, а романов таких нынче тьма-тьмущая. Это меня взгрустнуло, но к Пушкину отношения не имеет (в кои-то веки).

  «Гробовщик» — написанный самым первым рассказ, да и самый короткий, самый слабый, самый «забавный» — то есть написанный забавы ради. Если судить по развязке, кульминацией рассказа было то, что мертвецы всё-таки откликнулись на приглашение — наверное, по тем временам довольно страшная — или страшно модная — байка.
  Если честно, не знай я, что рассказ написан первым, у меня бы не возникло подозрения, будто писатель просто записал первое, что пришло в голову, и не стал уже потом ни переписывать, ни дополнять, ни развивать героев, хотя потенциал у них был неплохой. С другой стороны, рассказ — это такая штука, в которой должна быть только одна сюжетная линия, — и для сюжетной линии «Гробовщика» автор сделал всё возможное.

  «Станционный смотритель» — не без иронии и в целом торжественно бытовое произведение. Особливо следует отметить два момента:
  – камень в огород чинопочитания;
  – серию рисунков на стене станции.
  Второе — это не только намёк на сюжет (бегство ребёнка / разлука / возвращение блудного сына), но и средство художественного контраста. Ведь несмотря на то, что Дуня в конце концов раскаялась (как и герой рисунков), её отец был к тому моменту мёртв — в отличие от старика на картинках.
  Ещё мне не даёт покоя то, что Дуня, сбежав, больше никогда не общалась с отцом. Скорее всего, в те времена так оно чаще всего и было, всё же понятие чести значило тогда намного больше. Но я с трудом могу поверить в полный и окончательный разрыв. Тут мне бы не помешал комментарий какого-нибудь словоохотливого специалиста в данной области.

  И, наконец, «Барышня-крестьянка» — смешная, счастливая, красивая завершающая нота «Повестей». Понравилось, как умеренно трагичную ситуацию автор превратил в ситуацию весёлую и со счастливым концом. Проскальзывает чувство юмора. Поэтому в итоге последняя мысль, которая остаётся с читателем, когда он закрывает книгу — это что нет повода грустить, если всё кончается хорошо.

  Часть 2. В поисках корней
  («Арап Петра Великого»)

  Обычно я до зубовного скрежета ненавижу незаконченные произведения, и единственным на моей памяти достойным исключением была «Тайна Эдвина Друда» Чарльза Диккенса (хотя и там я переживала, что никогда не узнаю, чем всё закончится).
  «Арап Петра Великого», пока я его читала — как это обычно и бывает с неоконченными романами, — раздражал меня своей незавершённостью. Ляпы там, нестыковки сям, а обрывается история на том, что в гости к пленному шведу заходит молодой человек, вероятно, Валериан. Извечный вопрос: «И что?»
  Об этом незаконченном произведении можно сказать две очевидные вещи. Во-первых, автор много сил и времени потратил на поиски информации о своих корнях. Арап — точнее Абрам Петрович Ганнибал, крестник Петра I, — личность нетривиальная и колоритная сама по себе, и даже не будь он предком Пушкина, его жизнь была бы достойна романа. Во-вторых, не менее очевидно и то, что в ходе работы над текстом Пушкин более интересовался крёстным, нежели крестником. Интерес Пушкина к Петру Великому просвечивает из всех дыр и прорех в повествовании, я бы даже сказала, что он — планета, вокруг которой вращается наша «луна русской прозы».

  Впрочем, очевидные вещи скучно описывать, поэтому для меня самое интересное началось, когда я задалась вопросом: «Почему произведение не закончено?» и стала искать ответ на него. Судя по свидетельствам очевидцев литературного процесса, главным конфликтом романа должна была стать измена жены (в существующих главах она пока невеста, но свадьба не за горами, ведь коли сам Пётр Великий приказал, никуда с корабля не денешься), из-за которой женщина родила арапу белого ребёнка, — то есть нарратив измены. Интересно, уж не «Отелло» ли так на Пушкина повлиял? Из любопытства стала ворошить и эту пьесу Шекспира. А зачем я вам об этом рассказываю? Ради одной единственной фразы, которую нашла в статье про «Отелло, венецианского мавра» на Википедии:
  

  
  А. С. Пушкин писал: «Главная трагедия Отелло не в том, что он ревнив, а в том, что он слишком доверчив!»

  Памятуя о планах Пушкина и перефразируя Пушкина, я бы сказала, что главная трагедия Абрама Петровича не в том, что он женился по протекции Петра Великого на нелюбимой женщине, а в том, что он безропотно и всецело полагается на своего крёстного, в то время как другие этого делать не хотят. Конфликт есть, но конфликт не в измене — это лежало бы на поверхности романа, как автор и хотел, — а в противостоянии Петра-«прогрессора» и консервативной части русской, скажем так, аристократии. И в этом противостоянии на Абрама как на ближайшего сподвижника Петра сыпались бы все шишки. Знаете, я тут подумала, что будь такой роман написан в наше время, он мог бы стать таким же Великим, каким был Пётр. Собственно, проблема Пушкина была в том, что он сильно опережал своё время — но именно это и делает его гением.
  Пожалуй, самое время мне смириться с тем, что Пушкина все называют гением, ведь теперь я понимаю, что это не по причине всеобщего обожания, а именно из-за того, что в силу своих способностей он во всём был первопроходцем, новатором и законодателем мод. И раз уж он был столь хорош, такой многообещающий роман он не смог закончить в силу чего-то иного, нежели нехватки таланта. Если верить авторитетным источникам, всё дело в том, что гуманитарные науки — не только литературоведение и текстология, но и языкознание, история, методология, — не поспевали за гением и лишали его средств, с помощью которых он смог бы закончить произведение на должном уровне. (Крамольная мысль: а разве это не значит, что он не был таким уж гением? Оставим это в скобках без ответа). И тут Пушкина можно понять: если не можешь сделать хорошо, то лучше не делать вовсе.

  Последняя мысль соблазняет меня думать, будто теперь я хорошо понимаю, что двигало Александром Пушкиным в его творчестве. Конечно, в рамках школьной программы я читала множество его произведений, больших и малых, но никогда я не делала этого столь осмысленно, как сейчас. А сейчас, изучая его самые неординарные и маргинальные произведения, выбивающиеся из общего пласта текстов, которыми нас, детишек неразумных, потчевали, я чувствую, что нащупала во мраке незнания что-то стоящее, что-то настоящее. Что ж, воздаю должное его способностям.

  29

  548