Рецензия на книгу

• 

  Penelopa23 августа 2017 г.

  Эх…

  Все вокруг говорят – это книга в том же духе, что и «Манюня», но более деликатная, домашняя, нежная, теплая – в общем, то, да не то.

  Хорошая, теплая нежная, все это так. А «Манюня» дерзкая, хулиганистая, антипедагогичная, провокационная – но «Манюня» моя, а это – нет. Не потому, что я в восторге от юмора «Манюни», не потому, что там я ухахатывалась, да и не ухахатывалась я совсем, просто не по душе. У меня тоже была бабушка, даже две, и еще дед. И они меня очень любили. И я их любила и только не понимала, почему они обе не живут с нами. И еще они были разные, одна невысокая, полненькая, кокетка, с ежемесячной укладкой, с «Красной Москвой» и кучей других флакончиков на зеркале, вторая высокая, с суровой гребенкой в коротко стриженых волосах, училка до мозга костей, святая женщина, до последнего ездившая из подмосковного Пушкина в Москву чтобы сидеть с правнуком, сыном брата, и упрямо не желавшая оставаться на ночь… Поэтому никогда не надо в книге заявлять, что "моя бабушка самая главная и самая лучшая", это обидно и это неправильно. Придумывайте другой способ выразить свою любовь, не пользуйтесь предоставленной возможностью…

  Рассказ об одной бабушке, вот что это за книга. Мама с самого начала самоустранилась, отдала внучку бабушке, мол, вот вам ребенок – играйте. Бабушка мирно отпускала годовалую кроху с чужой тетей, а потом суматошно бежала за ней – куда потащила мою детку? Да ладно, с кем не бывает. Но звоночек прозвучал… Только в этой книге я вдруг поняла тех читателей, которым «Манюня» не понравилась из-за Ба, они ругали ее за рукоприкладство и грубость, которых я в упор не видела. Для меня явная любовь Ба ко всем заслоняла все. А вот в этой милой ванильной теплой книге я как раз увидела неприятного для меня человека. Который может сдирать (буквально!) с внучки шорты или другую какую одежку, потому что ей не нравится, напяливать на нее дурацкие поханы (привет тумбанам Ба), гонять ее по квартире – «Сядь за пианино или получишь», пока внучка не врежется со всего разбега в инструмент, так, что аж доска сломается, отвечать что-то типа "язык вырву и в руку дам" в ответ на обыкновенный, но неудобный для нее вопрос. И эта недопустимая истерика вдруг сменяется таким же истеричным приступом нежности, когда внучку обнимают и прижимают к сердцу. Понимаю автора, она бабушку любит и прощает ей многое, а я смотрю со стороны и меня это коробит. Большая часть книги – это просто рассказ о своем детстве, в котором бабушка играла важную роль. Плюс скидка на кавказский темперамент плюс детское восприятие. Но это не грузинская литература в моем понимании. Не Искандер. Не Думбадзе. Не Данелия. Кстати, у Абгарян я Армению почувствовала.

  И еще не очень понимаю, о каком времени идет речь. Общешкольный траур по Джону Леннону – значит, в 1980 году девочке было лет 13. Тогда не понимаю, как мама может все еще благоговеть перед Вэном Клайберном, пик его популярности был в 1958 году и уже к моменту рождения автора явно пошел на убыль. Да и называли его в те годы Ван Клиберн. А Африка Симона – именно Симон. Это уже потом стали говорить Саймон. (Кстати, а что, смерть Высоцкого в том же 1980 не потрясла таких активных неравнодушных школьников? Или сладкоголосого Дассена?) Я придираюсь, это плохой признак. Знак того, что книга не понравилась, иначе все простишь и не заметишь.

  Нет, кое-что все же понравилось. Снег в Батуми – очень красивая зарисовка. И так рассказано, что просто видишь перед собой это чудо природы. А хор с грузинским многоголосием – очень красиво, их и слушать чудесно и даже читать о них. И это напоследок примирило с книгой.

  26

  364