Рецензия на книгу
Солярис
Станислав Лем
Sahrra9 июня 2017 г.Всем дня доброго)
Познакомиться с Лемом я хотела давно, а прочитать именно "Солярис" хотелось очень сильно. Большое количество хороших отзывов, отличная оценка на ЛайвЛибе - что могло пойти не так?
Все пошло не так с самого начала. Стиль автора с самых первых страниц вызвал во мне некий дискомфорт. Кстати, я заметила, что довольно сильно он напоминал мне стиль написания старых советских фантастов (ни в коме образе это не плохо, просто провожу сравнение). Однако, я прекрасно знаю, что, порой достаточно просто привыкнуть, влиться в него - и книга открывается для тебя прекрасным миром (так было для меня с "Над кукушкиным гнездом" Кизи). И да, со временем и со стилем Лема я тоже свыклась. Но вот книга для меня не стала захватывающей и сверкающей как драгоценный камень, увы.
"Солярис" повествует нам о далеком (или не очень) будущем, когда человечество уже вышло в космос и вполне уверенно там обосновалось (как иначе моно объяснить довольно быстрое образование колоний на планетах и быстрые межзвездные перелеты?). На самом деле, я так и не смогла понять, встретило ли оно уже другие разумные расы или нет (если кто-то сможет меня просветить на счет этого - милости прошу в комментарии). По крайней мере, одно разумное (разумное ли в нашем понимании?) существо оно встретило точно - огромный, покрывающий почти весь Солярис и меняющий орбиту своей планеты, океан. Человечество, на момент повествования, около 200-от лет пыталось изучить океан, понять, разумен ли он, и можно ли выйти с ним на контакт, однако, по большому счету, в понимании этого существа так и осталось на уровне первого с ним знакомства, открыв, разве что, некую исследовательскую колонию на Солярисе. И на эту самую колонию, состоящую из трех человек, прибывает главный герой, врач-психолог Крис (спрашивается, зачем, кстати? Я не помню причины его прибытия, да и была ли она прописана в рассказе?). И тут, как говорится, все завертелось. Автор сразу же кидает нас в самую гущу событий, не давая времени осмотреться по сторонам и оценить станционную обшивку. На мне это сказалось не очень хорошо - булькнув, как топор, я сразу же упала на дно. Может быть, именно поэтому и в самом рассказе я мало что поняла. Или поняла достаточно, но не оценила это? Кто-то из других рецензентов сказал, что в "Солярисе" поднимаемая тема очень похожа на "Ложную слепоту", и я не могу не согласится. Вот только если сквозь Уоттса мне нужно было продираться, впиваясь ногтями и зубами в сюжет (меня немного спасало медицинское образование, но только немного), то у Лема все лежало на поверхности. Или мне так показалось на фоне прочтения невероятно сложной для меня "Слепоты"? Не знаю.
Да, темы эти двух произведений перекликаются: недоразвитость сознания самого человека на фоне его амбиций; невозможность восприятия других существ просто из-за того, что они мыслят совсем по-другому, чем мы; по-глупому естественная для человека оценка других через призму себя; возможность Первого Контакта и его необходимость для людей. Это интересные темы, важные и многогранные. А самое главное, весьма правдивые и из-за этого страшные. Но вот у Лема я их не оценила, к сожалению. Возможно, стоит перечитать его через какое-то время. А возможно, это мне не поможет, и я просто отношусь к тем людям, которые не оценили "Солярис" (ау, еще такие есть?). При всем при этом, я НЕ говорю, что книга плохая, о, нет, ни в коем случае. Но для меня она проплыла мимо, словно та самая научная станция на Солярисе.
Буду ли я его перечитывать? Возможно, потому что очень уж грызет меня ощущение, что я чего-то недопоняла или не увидела. Буду ли советовать? Сложно сказать, на самом деле. Но, скорее да, чем нет. Если я не оценила произведение, это не значит, что другой не увидит в нем ничего ценного.
И помните, мы всего лишь люди.
P.S.: На самом деле, была мысль, которая мне показалась очень любопытной, в самом конце. Приведу ее, пожалуй:
– Ах, ты абсолютно не понимаешь, о чем речь. Скажи мне, ты… веришь в Бога?
Он быстро взглянул на меня.
– Ты что?! Кто же в наши дни верит…
В его глазах тлело беспокойство.
– Это не так просто, – сказал я нарочито легким тоном. – Я не имею в виду традиционного Бога земных верований. Я не знаток религии и, возможно, не придумал ничего нового… ты, случайно, не знаешь, существовала ли когда-нибудь вера… в ущербного Бога?
– Ущербного? – повторил он, поднимая брови. – Как это понять? В определенном смысле боги всех религий ущербны, ибо наделены человеческими чертами, только укрупненными. Например, Бог Ветхого Завета был жаждущим раболепия и жертвоприношений насильником, завидующим другим богам… Греческие боги из-за своей скандальности, семейных распрей были в неменьшей степени по-людски ущербны…
– Нет, – прервал я его. – Я говорю о Боге, чье несовершенство не является следствием простодушия создавших его людей, а представляет собой его существеннейшее имманентное свойство. Это должен быть Бог, ограниченный в своем всеведении и всемогуществе, который ошибочно предвидит будущее своих творений, которого развитие предопределенных им самим явлений может привести в ужас. Это Бог… увечный, который желает всегда больше, чем может, и не сразу это осознает. Он сконструировал часы, но не время, которое они измеряют. Системы или механизмы, служащие для определенных целей, но они переросли эти цели и изменили им. И сотворил бесконечность, которая из меры его могущества, какой она должна была быть, превратилась в меру его безграничного поражения.
– Когда-то манихейство… – неуверенно заговорил Снаут; сдержанная подозрительность, с которой он обращался ко мне в последнее время, исчезла.
– Но это не имеет ничего общего с первородством добра и зла, – перебил я его сразу же. – Этот Бог не существует вне материи и не может от нее освободиться, он только жаждет этого…
– Такой религии я не знаю, – сказал он, немного помолчав. – Такая никогда не была… нужна. Если я тебя хорошо понял, а боюсь, что это так, ты думаешь о каком-то эволюционирующем Боге, который развивается во времени и растет, поднимаясь на все более высокие уровни могущества, к осознанию собственного бессилия? Этот твой Бог – существо, которое влезло в божественность, как в ситуацию, из которой нет выхода, а поняв это, предалось отчаянию. Да, но отчаявшийся Бог – это ведь человек, мой милый. Ты говоришь о человеке… Это не только скверная философия, но и скверная мистика.
– Нет, – ответил я упрямо. – Я говорю не о человеке. Может быть, некоторыми чертами он и отвечает этому предварительному определению, но лишь потому, что оно имеет массу пробелов. Человек, вопреки видимости, не ставит перед собой целей. Их ему навязывает время, в котором он родился, он может им служить или бунтовать против них, но объект служения или бунта дан извне. Чтобы изведать абсолютную свободу поисков цели, он должен был бы остаться один, а это невозможно, поскольку человек, не воспитанный среди людей, не может стать человеком. Этот… мой, это должно быть существо, не имеющее множественного числа, понимаешь?
– А, – сказал он, – и как я сразу… – и показал рукой на окно.
– Нет, – возразил я. – Он тоже нет. Он упустил шанс превратиться в Бога, слишком рано замкнувшись в себе. Он скорее анахорет, отшельник космоса, а не его Бог… Он повторяется, Снаут, а тот, о котором я думаю, никогда бы этого не сделал. Может, он как раз подрастает в каком-нибудь уголке Галактики и скоро в порыве юношеского упоения начнет гасить одни звезды и зажигать другие. Через некоторое время мы это заметим…
– Уже заметили, – кисло сказал Снаут. – Новые и Сверхновые… По-твоему, это свечи его алтаря?
– Если то, что я говорю, ты хочешь трактовать так буквально…
– А может, именно Солярис – колыбель твоего божественного младенца, – добавил Снаут. Он все явственнее улыбался, и тонкие морщинки окружили его глаза. – Может, именно он и является, если встать на твою точку зрения, зародышем Бога отчаяния, может, его жизненная наивность еще значительно превышает его разумность, а все содержимое наших соляристических библиотек – только большой каталог его младенческих рефлексов…
– А мы в течение какого-то времени были его игрушками, – докончил я. – Да, это возможно. Знаешь, что тебе удалось? Создать совершенно новую гипотезу по поводу Соляриса, а это действительно кое-что! И сразу же получаешь объяснение невозможности установить контакт, отсутствию ответов, определенной – назовем это так – экстравагантности в обхождении с нами; психика маленького ребенка…
– Отказываюсь от авторства, – буркнул стоявший у окна Снаут.
Некоторое время мы смотрели на черные волны. У восточного края горизонта в тумане вырисовывалось бледное продолговатое пятнышко.
– Откуда у тебя взялась эта концепция ущербного Бога? – спросил он вдруг, не отрывая глаз от залитой сиянием пустыни.
– Не знаю. Она показалась мне очень, очень верной. Это единственный Бог, в которого я был бы склонен поверить, чья мука не есть искупление, никого не спасает, ничему не служит, она просто есть.345
