Рецензия на книгу
Двенадцать стульев
Илья Ильф, Евгений Петров
Rainbowread23 мая 2017 г.Заседание продолжается
Жили-были в Советской России два парня, которые очень любили шутить. Делали они это много и часто, а объектами их шуток становилось всё: новая власть и народ, женщины и мужчины, умники и глупцы, зануды и авантюристы. И решили они написать самый ироничный роман в России, но не просто смешной, а такой, чтобы было радостно и грустно одновременно. Чтобы все герои стали как родные, и читатель смотрел на них, смеялся, а потом внимательно вглядывался в себя.
Так уж вышло, что их творение слишком легко вписалось в сознание советского, а затем и российского человека. Произошло это потому, что Ильф и Петров (наши дорогие юмористы) предложили читателю необыкновенный роман. Люди любят фантастику в пределах повседневной бытийности. А что может быть фантастичней, чем поиск сокровищ в комплекте столового гарнитура? Или когда служители загса и церкви не трудятся на благо общества, а охотятся за бриллиантами? Вот и получилось, что этот роман стал известен, и многие, даже не читая его, знакомы с героями книги и их характерами.
Советская повседневность подталкивала людей к размышлениям над природой отношения человека к богатству, в условиях, когда всё должно быть распределено поровну. Но писатели, зарабатывающие журналистикой, которые и так привыкли показывать всё без прикрас, не могли попутно не высмеивать все видимые противоречия. Например, персонажей, которые очень легко приспособились к новому строю, практически не меняя ничего в своей жизни, – взять того же завхоза, постоянно ворующего и стыдящегося этого, или известную Эллочку Людоедку – глупую барышню, которая стремится походить на аристократок. Эти образы актуальны всегда. Поэтому сейчас весь антураж советской повседневности в романе выглядит как эстетизация, которая борется со здравым смыслом. Ильф и Петров выбирают разные способы его демонстрации. Крупицы правды, облачённые в иронию, выносятся как в диалоги героев, так и в непосредственные обращения напрямую к читателю. Например, в одном из моих любимых моментов – «Воскресное утро матрацев»:
«Граждане! Уважайте пружинный матрац в голубых цветочках! Это — семейный очаг, альфа и омега меблировки, общее и целое домашнего уюта, любовная база, отец примуса! Как сладко спать под демократический звон его пружин! Какие сладкие сны видит человек, засыпающий на его голубой дерюге! Каким уважением пользуется каждый матрацевладелец!
Человек, лишенный матраца, — жалок. Он не существует. Он не платит налогов, не имеет жены, знакомые не занимают ему денег до среды, шофёры такси посылают ему вдогонку оскорбительные слова, девушки смеются над ним — они не любят идеалистов.»Не только этот фрагмент абсурден, – всё повествование в романе ходит по грани. А что делать, если этот мир такой? Когда самый сообразительный человек обводит всех вокруг пальца? А злосчастные стулья становятся центром Вселенной, конечной целью бытия, словно до и после них и жизни нет? Осуждать этих героев или задумываться над моралью сего сказа – бессмысленно.
Но можно немного понять о себе и других: о том, что все нуждаются в богатстве, но не всем оно нужно, чтобы жить счастливо, или что ты можешь обмануть кого угодно, но, почти добившись всего, смерть не обыграть. А потом вспомнить Остапа и повторить: «Лёд тронулся, господа присяжные заседатели! Лёд тронулся!»
352