Рецензия на книгу

• 

  BlueFish7 мая 2017 г.

  Стоунер: необыкновенное в обыкновенном и ещё немного птиц

  «Жизнь сложна. Не выстраивается в сюжет. Так что же остаётся человеку? Подробности!»

  Эта вольная цитата из «Дома, который построил Свифт» в постановке Марка Захарова крутилась у меня в голове все время, пока я размышляла о «Стоунере», и все время, пока я изумлённо читала рецензии. А возникла она, должно быть, послем трёхчасового обсуждения книги в рамках книжного клуба Екатеринбурга, по некоему случаю гордо изгнанного из родной библиотеки в местное кафе с французским колоритом и десятком видов салата «Оливье». Полагаю, по итогам бурной встречи многие случайно присутствующие там поклонники «Оливье» также захотели почитать «Стоунера»! Ставлю на официантов как минимум. Я-то навряд ли бы прочла без книжного клуба, так что выражаю отдельную благодарность организаторам. Вообще, как выяснилось, верный рецепт проникнуться книгой − это не читать перед тем с полгода худлита вообще. Кто пробовал держать Великий пост, тот хорошо помнит, что такое Пасхальная трапеза... Ну да закончим преамбулу и вернемся к книге, без сомненья, замечательной и безо всяких книгочейских постов, представив, что о ней кто-то еще чего-то не сказал.

  «Стоунер» (роман) глубоко меня тронул: в роли человека «А-почему-он-не-поехал-за-ней??» на встрече выступала я. Стоунер (герой) вызывал смешанные чувства, которые в процентном соотношении выглядели бы так: 90% огромной симпатии и уважения и 10% недоумения (связанного исключительно с семейной жизнью и невмешательством в воспитание ребенка. «Время было такое», убеждали меня. Что ж, может, и время. Во всяком случае, столько же от времени было в «Анне Карениной»).
  Но Стоунер уж точно не казался мне никакой «серой массой» − куда больше просветителем из средневекового монастыря, что на удивление сближает его с главным героем моей любимой «Игры в бисер». Впрочем, Гессе в сороковые годы решил дилемму борьбы духовного начала с материальным, которая довлела над многими умами целую жизнь (особенно если они попадали в стан героев Гессе), с завидной легкостью, убрав из сферы внимания вторую часть вообще. О том, что его герой, в стремлении к целостности, тоже иногда думает о материальном, можно узнать разве что из его стихов. Сам Гессе выражал большую пассионарность, и не раз: «Есть, должно быть в человеке что-то, если он смеется от кровавого хаоса жизни!» А в книжке − монастырь и монастырь. Вот если бы касталийцам, образованным, высокоморальным, творящим науку ради науки и тем удивительно напоминавшим, по чьему-то меткому замечанию, преподавательский состав филфака, надо было, помимо горних изысканий, жениться, зарабатывать и воспитывать детей, то наверняка получилось бы что-то вроде «Стоунера». Между тем, гессевская Касталия, с ее государственными дотациями и растущей изоляцией, была создана после войны. И читая «Стоунера», где война описана с точки зрения университетских хранителей культуры, можно очень хорошо понять, почему:
  

  
  …он сознавал бессмысленность и тщетность полной отдачи себя во власть иррациональных и темных сил, толкающих мир к неведомому концу; но, в отличие от Арчера Слоуна, он, чтобы не попасть в несущуюся лавину, отошел немного в сторону, к источникам жалости и любви. И, как и в другие периода кризиса и отчаяния, он искал утешения в робкой вере, обращенной к университету как воплощению чего-то высшего. Он признавался себе, что это негусто, но понимал, что это все, чем он располагает.

  Это не только история человека – это история эпохи, всего XX века с его – к сожалению, оправданным - страхом перед тем, что темные источники глубин с легкостью могут затопить все доброе и светлое, рожденное высшими надстройками сознания. И в более малом масштабе – что ил может попасть в самые чистые воды:
  

  
  Мы сидели втроем, и он сказал… примерно вот что: университет – приют, убежища от внешнего мира для обездоленных, для увечных. Но он не имел в виду таких, как Уокер. Уокера он счел бы… счел бы порождением внешнего мира. Нельзя впускать его сюда. Если впустим, сами станем подобны миру, станем такими же фальшивыми, таким же… Единственная надежда – оградить себя.

  Даже многогранные рассуждения в духе Гессе о том, что есть мир и что − бегство от мира, в чем ценность культуры и что есть ее девальвация, присутствуют.
  

  
  − Мы не в состоянии оградить университет от уокеров.
  − Может, и не в состоянии, – сказал Стоунер. – Но стараться все же стоит.

  После этого эпизода с лицемерным студентом и исполнения героем своего преподавательского долга, хоть это и стоило ему едва ли не всей карьеры, я Стоунера зауважала невероятно. Это редкий человек − по характеру абсолютно неконфликтный и притом абсолютно несгибаемый. Как в «Джейн Эйр»: «− Ты будешь мне повиноваться? − Во всём, кроме самого главного. − Так и нужно! Это ведь и есть самое важное». Какой еще необыкновенности в человеке можно искать? Внешней? Но это, право, такие пустяки.

  Посвятивший жизнь чтению на мертвых языках и попыткам заинтересовать древними классиками студентов, он, в отличие, например, от этого персонажа, никогда не терял здоровой связи ни с практицизмом, ни с жизнью. Прекрасны страницы, где он, как бы ни уставал на работе, что бы ни происходило в его жизни, любуется снежинками, листьями, небом, меняющим цвет... Как бы против его простой, уравновешенной и укорененной жизни дается очень глубоко меня смутивший психологический портрет его жены Эдит, искалеченной однобоким воспитанием (время было такое, ага) и, предположительно, какими-то детскими травмами − отношение к отцу, глубокий испуг перед жизнью и проистекающую из него неудовлетворенность, как видно, она проецирует на мужа, и из пугливо-нервной аристократки постепенно становится настоящей роковой террористкой, которая запомнится читателю надолго! Она не раздражала меня, но мне было очень и очень ее жаль. Пример того, как масса накопленных обид и на нашедшей выхода энергии способна изуродовать жизнь... А про их дочь я вообще молчу, ужасная история. Да, условности времени, угроза скандала и так далее, но есть вещи, где просто нельзя уходить в тень, не найдя разумного компромисса, и это, на мой взгляд, еще важнее, чем во взаимодействии с нахальными студентами. Чтобы потом не было «Он был рад, что хоть это у нее было; он был рад, что она... spoiler alert ». Бррр! Судя по обсуждению, эта история задела за живое не только меня.

  Что же до литературы, которую начинающий аграрий выбрал вечным своим домом... Фраза из шекспировского сонета, которая развернула его жизнь на 180: «Ты видишь всё, но близостью конца теснее наши связаны сердца» − с тем же успехом может быть обращена к читателю романа. Невероятное счастье от соприкосновения с тем, что пробуждает душу, откровение юношеского пробуждения − что только не вспоминается при чтении этих страниц.
  Я вспомнила нашего преподавателя англоамериканской литературы, страстно в неё влюблённого, почитающегося отличным профессионалом, но безнадёжным чудаком, самостоятельно написавшего учебник и, если студент замечал, что лекция на 95% совпадает с главой из учебника, потерянно шепчущего: «Но это же моя книга»...
  Свои слёзы, когда я сидела в аудитории, а он рассказывал о «Мэри Глостер» Киплинга, и я надеялась, что никто не заметит.
  Десятый класс, когда я совершенно случайно прочла эту не столь известную киплинговскую поэму, и мне, нисколько того не ждавшей, вдруг за простыми и даже грубоватыми словами приоткрылись беспредельные горизонты мира, куда от века человек пытается вписать свою душу, огромную, как божество.
  И, спустя несколько лет, первый восторг от чтения «Моби Дика», «величайшего американского романа», распахнувшего дверь в великое безмолвие, безграничное синее пространство, где «там, вдали, в этих водах вечного изгнания я вдруг утратил жалкую, унизительную память о цивилизациях и городах»...
  Каждый читатель вспомнит здесь что-то своё, вспомнит − и поймёт Стоунера, и когда поймёт, будет потрясён, а когда будет потрясён, будет удивлён, и будет царствовать надо всем, поскольку литература, как и всё искусство, это ведь, в настоящей глубине, оно и есть − царствие истинного надо всем, преданное служение Небесному Господину.
  
  Вот такой многогранный Стоунер, проживший свою многогранную жизнь. Выносить вердикт этой жизни − на мой взгляд, не менее странно, чем выносить вердикт жизни своей: ум в таких занятиях, безусловно, упражняется, но где-то вдалеке уже начинает сиять приветственным светом лампочка на столе доброго доктора...
  «Стоунер» в плане подведения итогов скорее по-восточному мягок и естествен, с полутонами живописи суми-э и временем любования сакурой, а не по-западному жесток с тайм-менеджментом и взятыми с потолка, но тоже жесткими, как электрический стул, мерилами успеха: «Так, что ты успел за свои 65 лет? Карьера? Семья? Дочь? Любовь? Запишем, запишем. Везде по нулям. А потом тебя еще и забыли». Да и прекрасно, что его забыли! Мне как читателю, допущенного до святая святых его души, до этого нет ровно никакого дела. Как говорили древние даосы, если не находят пользы − откуда взяться заботам?
  

  
  − Ну, видишь теперь? Я же говорила. Я тебе говорила, что это все глупости.
  Он кивнул с отсутствующим видом. Снаружи в ветвях старого вяза, стоявшего вплотную к забору, затрещала большая черно-белая сорока. Он прислушался к ее одинокому напряженному крику, глядя на широко открытый клюв птицы с задумчивым восхищением.

  Героев с яркой жизнью и трагизмом наизлом стоит поискать в американских комиксах и женских романах. Ортега-и-Гассет сто лет назад сказал, что эпос − детство литературы, но души читателей, тем не менее, все еще жаждут подвига. Что ж, искать его в «Стоунере» можно с тем же успехом, что на древнекитайских картинах или в славном советском фильме «Осенний марафон» (последняя параллель, которую хочется отметить − герои схожи как гениальным лингвистическим профессионализмом, так и трогательной беспомощностью в делах житейских, хотя на фоне героя «Марафона» Стоунер по части воли подлинный Stone − камень), а книга все же источает неясный и немеркнущий свет, показывая: что бы с нами ни происходило, в конечном итоге, меркнет перед тайной жизни, и побуждая быть внимательным − не столько attentive, сколько appreciative , дорогие любители классической филологии, − ко всему, что есть, и в той форме, в которой оно есть.

  18

  318