Рецензия на книгу

• 

  SmykowskiDepending26 февраля 2017 г.

  «Доктор Живаго»… Сколько толков эта книга вызвала в свое время, была под запретом в нашей стране, ввергнула своего автора в опалу режима, исключила его из Союза писателей… И в одночасье вызвала бурю восторга на Западе, принесла автору Нобелевскую премию и вскоре была экранизирована за рубежом! Удивительное дело! А почему? Не потому ли, что призрак ненавистного на Западе коммунизма был так талантливо обличен Пастернаком в его романе, так свободно, почти экстремально описанием жестоких событий революции и первых лет становления советской власти была начисто разрушена советская пропаганда, которую внушали нашим людям десятилетиями? О да, теперь в нашем либерально-демократическом мире об этом можно говорить свободно.

  И все же, отбросив политический подтекст судьбы этого выдающегося произведения своего времени, подумаем о его духовной составляющей. Что же хотел сказать нам автор?

  Итак, «Доктор Живаго»… Произведение отнюдь не для легкого чтения. Книга, над которой не хочется рыдать слезами сантиментов, чтобы выплакаться и забыть о ней. Эта книга западает к нам в сердце глухой, притупленной болью, которая не разрешается слезами, но которая долго и мучительно саднит, вызывая глубокую досаду, тоску и уныние.

  Печально, но как же иначе, когда автор не оставляет нам надежды на какое-либо просветление в судьбе своих героев-мучеников, людей глубоко и безысходно пострадавших, ставших первыми жертвами, на страдании и сломленной судьбе, буквально «на костях» которых большевики указали нам дорогу в «светлое коммунистическое будущее», не правда ли?

  «Не правда ли?» - повторяла Лариса Федоровна Антипова, или попросту Лара, в минуты отчаяния и душевного смятения. Лара Гишар… Лариса Антипова… «Девочка из другого круга», девочка-гимназистка, девушка-загадка,
  а после женщина, сумевшая внушить сильную и глубокую страсть трем роковым в ее жизни мужчинам – блистательному подонку адвокату Комаровскому, потрясающему, золотому мальчику Патуле Антипову-Стрельникову и, наконец, нашему поэтическому доктору Юрию Андреевичу Живаго.

  Чем привлекла она их помимо того, что была невероятно хороша собой? Красота понятие условное и довольно размытое, ведь мы не можем в точности ее себе представить. Но что было помимо этого? Читая роман, можно вообразить себе сначала девушку мятущуюся и замкнутую, а затем женщину -добрую, отзывчивую к чужому горю, при этом резкую и категоричную в вопросах, не терпящих возражений, трудолюбивую, работящую и чистоплотную, очень земную и такую…несчастную и во всем себя казнящую.
  Чем прогневила она Бога, который поставил на ее пути мерзавца Комаровского? Они сошлись довольно скоро. Виновна ли она в том, что это случилось? Едва ли. Виновен может быть лишь тот, кто обрек ее на эту постыдную связь, кто сделал ее женщиной «непозволительно рано», кто нагло шантажировал и жестоко «пользовался ее подавленностью», кто напрочь смел остатки ее детских грез и заставил смотреть на мир глазами прожженными и сведущими, что и стало на мой взгляд причиной ее разлада с Пашей.

  Она была слишком взрослой, слишком мудрою и знающей для него. Ее терзало постоянное, неизбывное чувство вины за его добродетель и свое несовершенство, берущее начало от ее добрачной связи с Комаровским. Лара не могла простить себе этой мнимой испорченности и старалась стать для Паши идеальной, безупречной, безукоризненной… А он всеми силами стремился к ней, стремился нагнать упущенный пробел в знаниях и добился в этом совершенства, постигнув вершину математического и гуманитарного образования, не досыпая ночей, превзойдя наконец свою Лару. Если бы дело было только лишь в образовании…
  Паша - чистый, прекрасный мальчик боготворил Лару, словно божество, а она вцепилась в его любовь и доброе к ней отношение, как в спасительный якорь утопающий. И она тонула, а он поддержал, не позволил поглотить ее пучине бурного, беспощадного потока, который затягивал, торжествуя. Но эта доблесть слишком дорого обошлась Пал Палычу в дальнейшем, и в урочный час он сам вцепился в спасительный для него якорь наступившей войны, только бы не видеть своей обожаемой и боготворимой им Лары с ее удушающей материнской заботой, не чувствовать себя лишним в семье, ставшей для него почти чужой. Осталось только перекроить себя заново, сделаться героем, положить к ногам любимых жены и дочери блага, доставшиеся потом и кровью, отвоеванные в жестокой братоубийственной борьбе. В этом была его цель и его смысл. Милый Патуля, доблестный комиссар Стрельников, как же все это вышло и кто в этом виноват?..
  След Паши затерялся на войне, чувство вины изводило Ларису Федоровну и достигало предела, когда она служила на фронте медсестрой в прифронтовом местечке Мелюзеево, где и встретила своего Живаго.
  Их любовь не развивалась ни стремительно, ни бурно. Оба помнили об исполняемом ими долге прежде всего, обнаруживая сознательность и преданность своим семьям. Однако они стали друг у друга на пути, будучи оба измучены страданиями, одиночеством, общественными тяготами и борьбой, отчаянно нуждаясь в друге и понимании.

  «О, как хочется иногда из бездарно-возвышенного, беспросветного человеческого словоговорения в кажущееся безмолвие природы, в каторжное беззвучие долгого, упорного труда, в бессловесность крепкого сна, истинной музыки и немеющего от полноты души тихого сердечного прикосновения!»

  Виновен ли Юрий Андреевич в том, что полюбил Лару, предпочтя ее всему, «все отринув», возвысив надо всем? Едва ли. Именно она оказалось рядом, когда рядом не было никого, кто мог бы разделить с Живаго его печаль и облегчить ее одним своим присутствием, словом и взглядом. Их зарождавшееся большое чувство не нашло тогда продолжения, однако не заставило себя долго ждать в следующую их встречу уже за много-много верст от места, где оно родилось.

  Прототипом Юрятина-на-Рыньве стала Пермь. Можно предположить, что Рыньва это река Кама, и эти живописнейшие закамские места со всех сторон окружены революционным логовом, жесточайшим противостоянием красных и белых, коему несть конца и края. В этих условиях должны бороться и искать свое место два одиноких человека, которые безудержно стремятся друг к другу, невзирая на преграды и безнадежность происходящего.

  Юрий Андреевич принял революцию, восхищался ею в начале, но не примкнул добровольно ни к одному из противоборствующих лагерей. На протяжении всего повествования он остается пассивным и абсолютно инертным. Единственным волевым его действием становится побег от партизан, его дезертирство.
  Лару он любил бесконечно, Тонею восхищался, уважал и жалел за ту боль и страдания, которые сам ей причинил. Две прекрасные женщины любили его без памяти, и ни одну из них он не смог ни спасти, ни удержать.
  Неужели не мог Живаго наступить на горло своей гордости и принять помощь от Комаровского, этого злого гения в жизни его и Лары, сблизившего их еще более общей причастностью к единому бедствию, причиненному руками одного и того же человека, и вконец разрушившего их жизнь? Неужели лучше было вот так вот просто сдать на эти руки свою любимою женщину, ничем ее при этом не поддержав, не оказав помощи, обманув Лару в ее надежде на его, Живаго, дальнейшее присутствие в ее жизни. А ведь можно было уехать с Ларой и Катенькой, быть им полезным, быть их защитой и опорой, быть Мужчиной, в конце концов. Провожая взглядом отъезжающую в санях Лару, Живаго награждает ее самыми поэтическими, что ни на есть, эпитетами, любит, страдает и домысливает ее образ всю оставшуюся жизнь, но реальному человеку, реальной женщине здесь и сейчас он помочь не в силах.
  Без особого энтузиазма разыскивает он и свою семью, пребывающую в вынужденном изгнании из России. Неужели лучше было сдаться, опустить руки и провести остаток своего существования – ибо жизнью это назвать трудно – в бесконечных муках раскаяния и сожаления? И жаль Живаго, и не осуждать его невозможно. Мог ли этот умнейший, потрясающий врач-хирург, блестящий диагност и всеми уважаемый человек опуститься до низменного уровня простого обывателя, которым пренебрегает даже его бывший дворник Маркел? Имел ли он на это право? Человек не вынес социальных потрясений, как и многие тогда, скажете вы. Таковы реалии того времени – кто был всем, стал никем, кто был никем – стал всем. Возможно. Но я чувствую горечь досады за слабость, апатию и, как писала в письме к мужу Тоня, полное отсутствие воли этого талантливого человека, который мог бы выстроить свою жизнь совершенно иначе. Но ход истории необратим, и не нам судить, как должно, а как не должно. Пастернак оставил нам потрясающие стихи из тетради доктора Живаго, позволившие проникнуться его внутренней жизнью и постараться понять, что испытывал человек, принадлежащий к вымирающему в своем роде поколению, которому новое безжалостное время и новая идеология не оставила ни единого шанса на счастливую жизнь. Как не оставила шанса его несчастной семье, пропавшей без вести Ларе, самоубившемуся беспартийному бедняге-Стрельникову и миллионам, миллионам ни в чем не повинных людей, ставших жертвами своего страшного кровавого времени, о котором страшно даже думать.

  К этому ли хотел обратить наши взгляды автор, как и многие другие творцы и художники, сделавшие попытку открыть людям глаза, застланные пропагандой светлого, доброго, уверенного в завтрашнем дне? К этому или к чему другому, судить только вам, дорогие читатели и почитатели таланта необыкновенно тонкого, поэтичнейшего из прозаиков, имя которому – Борис Пастернак.

  …Но кто мы и откуда,
  Когда от всех тех лет
  Остались пересуды,
  А нас на свете нет?

  11

  134