Рецензия на книгу

• 

  higara30 января 2017 г.

  Это будет не рецензия, а лишь мысли пробуженные прекрасным творением Антонии Байетт в моей пустой голове)
  Как же приятно поговорить о своем родном, о том, что интересует, беспокоит, а иногда и мучит со знающим человеком. С человеком, который деликатно, с разных сторон осветит заронутую тему, который может взглянуть на проблему с разных точек зрения, который говорит, но не спорит и в дискуссии стремится не к победе, но к взаимопониманию! Этот роман такой же умный, тонкий и деликатный, как и главные герои Мод и Роланд. "Классически красивая" книга, прекрасный текст это не искусство ради искусства, не просто литературный эксперимент, но одновременно размышление над многими вопросами, казалось бы не новыми, но все еще актуальными. Более всего мне импонирует стермление автора в своих изыскаинях не к радикальным решениям, а к гармонии. И конец этой истории язык не повернется назвать хэппи эндом (тьфу!), это торжество гармонии! Судьба провела волшебным гребнем по прядям мироздания, все пришло в порядок, как и должно было быть, как, собственно и было, просто об этом еще никто не знал.
  Не знаю, почему, но сначала мне хочется поговорить о конце. О тайне, которую раскрыли, но опять ошиблись! Крах литературоведения - вот что такое эти письма.
  Сколько было написано о Падубе и Ла Мот, уже сложились казалось бы полные образы этих поэтов. Мы ведь тоже думаем, что знаем о Пушкине все - уж о ком, о ком, но о нем-то известно все до мельчайших подробностей! А теперь представьте, что найдутся его письма, которые откроют нам ту сторону его жизни о которой никто не мог подозревать, письма, которые заставят пересмотреть все его творчество. А ведь уже написаны тома, уже устоялось научное мнение.. Скандал! А почему скандал? При чем тут научное мнение? Потому что очень часто литературоведы толкуют произведения на основании личной жизни авторов. Каждый творец прежде всего человек и творчество - это лишь грань его. По одной лишь грани разве возможно реконструировать человека во всей его человечности? Конечно, сложно представить себе литературу в вакууме, в отрыве от личности автора никто нигде и никогда не изучает ее. Но ведь и злоупотреблять этим не стоит.
  

  
  Страшно представить себе, как хищные руки шарят в письменном столе Диккенса в поисках личных бумаг, где он запечатлел свои интимнейшие чувства – для себя и только для себя, а не на потребу публики, – а те, кто не удосуживается с должным вниманием перечитать его восхитительные книги, так и пожирают его письма, полагая, что знакомятся так с его «жизнью».

  Зачем мешать человека и искусство? Если оно прекрасно, то больше ничего не выиграет, но может потерять.
  Лирическое отступление: Например, я с удовольствием читала стихи Блока, они мне нравятся, это мощная, серьезная поэзия. О, как бы я была рада не знать подробностей его личной жизни, которыми нас пичкали в университете! Теперь я не могу так же радоваться тексту, я вижу в нем автора, вижу нездоровье, вижу уродливую действительность вместо того, чтобы наслаждаться чистой поэзией. Теперь, после "Обладать", мне снова хочется читать Блока, но считать его "жизнь" неудавшимся черновиком к прекрасной поэме.
  Да и что важнее для нас? выискивать авторские экивоки, выскребать по углам задумки или прислушаться к собственным мыслям, к тем звукам, которые породили затронутые автором струны нашей души? Тут каждый решает для себя сам. Мне думается, необходимо разделять творца и человека, не всегда правильный ход искать в первом второго, лучше остановиться на том, что он сказал, чем доискиваться того, что он "хотел сказать". На мой взгляд, критика - это не анализ, это лишь мысли, пришедшие в голову индивидуума под влиянием текста. Они не тождественны авторским, но пробуждают начатки суждений, до той поры дремавшие в читательском разуме. То, что автор хотел сказать, он сказал, нужно ли домысливать? Не зря упомянуто у Байетт шекспирово проклятье:
  

  
  Друг, ради Господа, не рой
  Останков, взятых сей землёй:
  Нетронувший блажен в веках,
  И проклят – тронувший мой прах

  И все же они рыли! Рыли и читали. Да и кто бы смог удержаться от искушения, когда разгадка совсем близко? Даже Беатриса не смогла! Но то, что должно было остаться нетронутым, тот маленький счастливый эпизод непредназначенный для любопытного взгляда исследователя - маленькая тайна белой косицы - так и осталось непознанным. Вот та гармония, о которой я писала выше - скорее единство, чем борьба противоположностей. Наверное дело в том, что литература не может сравниться с действительной жизнью, с реальными трагедиями и историями - она лишь подражание, которое может украсить, дополнить но не подменить образец.

  Здесь хочется перейти к еще одной теме, затронутой автором - Важнее ли: говорить чем слушать, писать чем читать, творить чем исследовать? В этом вопросе самой яркой фигурой выступает Собрайл - исследователь, страстный коллекционер, практически реконструктор личности Падуба. Человек, посвятивший себя другому человеку. Сам Собрайл очень яркая личность - сильный, напористый, волевой, он прекрасный ученый, его желание обладать вещами и текстами Падуба создаёт впечатление влюбленности, словно он хочет обладать самой личностью поэта и правами на ее вскрытие
  

  
  Все учёные слегка одержимы. Одержимость – вещь опасная

  Но его мучает это несоответствие. Дело, которому он отдается полностью и без остатка, это дело - другой человек? А как же он сам? Раз остатка не осталось, то и в автобиографии писать не о чем, кроме как о Падубе? Где он сам, а где Падуб? Он так проникся личностью поэта, что ему кажется, потерял себя.
  

  
  Он ревностно холил свое тело, человека внешнего, и простёр бы ту же заботу на человека внутреннего, если бы знал, кто он, этот внутренний, если бы тот был хоть немного различим.

  Те же мысли мучают и Роланда. Но ни Роланд, ни тем более Собрайл не потеряли индивидуальности - этот страх мучает многих исследователей, они отдают объекту почти всю свою жизнь, он - весь их мир. Но раствориться в другом невозможно, так же как и обладать им, его мыслями, чувствами, мечтами. Даже если ты посвятишь себя другому человеку, ты станешь частью его жизни - так же как он отражается в тебе, ты отразишься в нем.
  И опять Байетт мягко осторожно превращает противопоставление в гармонию:
  

  
  … человек уверяется в собственном существовании, лишь когда его видят другие!

  Потому что писатель невозможен без читателя. Даже написанное "в стол"/"для себя" всегда пишется с расчетом на чтение.
  И даже писатель не чужд похожих мыслей, только если у исследователя эти мысли вызывают страх, то писателя они вдохновляют
  

  
  Если поэт желает вообразить себе некое историческое происшествие, он должен вжиться в душевный мир своих героев.
  
  Я и сам при помощи воображения поделываю нечто похожее: чревовещаю, уступаю свой голос тем голосам и приноравливаю свою жизнь к тем жизням из прошлого, воскресить которые в нашу бытность – как предостережение, как пример, как неотступное прошлое – есть дело всякого мыслящего человека

  Старнно, что эти слова Падуба прошли мимо Собрайла, который свою книгу о поэте так и назвал "Великий чревовещатель". Так разве не чревовещателем является и любой исследователь? И даже здесь индивидуальность Собрайла мешает ему в работе - он не может полностью уступить Падубу свой голос
  

  
  Собрайл, обладая поистине зловещим даром агиографии навыворот, не давал «субъекту повествования» вырасти ни на дюйм выше его, Собрайла.

  Читателя и писателя это опасное погружние в другую личность, грозящее потерей самоидентификации (на какое-то время), волнует, а исследователя - пугает. Наверное исследователь боится потерять себя полностью, безвозвратно, потому что он чувствует вторичность своего дела, и эта вторичность кажется ему знаком бессилия, бесцветности (не умеешь писать книги - пиши рецензии))). Но это пустой страх, что нам и демонстрируют с одной стороны Собрайл - один из самых колоритных персонажей, а с другой стороны Роланд, который от любви к поэзии Падуба перешел к написанию собственных стихов.

  Тут уместно будет восхититься жанровым разнообразием произведения Байетт. Неужели я прочитала только одну книгу? нет! Тут и романтический роман, и литературный детектив, и поэмы, и стихи, и роман в письмах, фрагменты переписки, дневники, авторская сказка, фольклор, литературоведческие исследования. На последних хочется остановиться подробнее. Эти вставки из работ Собрайла, Мод Бэйли, Элеоноры Стерн придают особую достоверность образам Падуба и Ла Мот, котрые предстают перед нами не только в качестве живых образов, но и как объекты исследования. И не только исследований состоявшихся и потерпевших крах с обретением любовной переписки, но и исследований будущих, то, что Мод и Роланд, а так же матерые падубоведы напишут, основываясь на новых данных. И опять гармония - письма не достанутся кому-то одному, они будут исследоваться всеми заинтересованными сторонами. Ни Мод, ни Собрайл, ни Аспидс не будут чахнуть над этим литературным златом, как Беатриса Пуховер над дневниками Эллен. Недаром в оригинальном тексте фамилия Беатрисы - Nest - гнездо, Беатриса похожа на пуховую наседку, насиживающую дневники Эллен Падуб. С именами тут вообще интересная история - переводчики постарались на славу: Cropper - Собрайл (жнец, собиратель) - вся его натура, вся его страсть выражена фамилией. Blackadder - Аспидс (черная гадюка, змий), сидит у себя в подземелье в Падубоведнике - и пытается вникнуть в замыслы Великого Ясеня - Падуба, словно Нидхёгг, что точит корни Иггдрасиля. Как красиво переплетается это с поэмой падуба "Рагнарёк"! Да и сама фамилия Падуб - Ash (ясень и прах), обыгрывается не тлько в мифологическом ключе, но и в болезненно-литературоведческом устами Вэл:
  

  
  лучше, здоровее, сохнуть по живой Мод Бейли, чем по мёртвому Падубу
  
  Ты возишься со своим мертвецом. Который возился со своими мертвецами. Ну и возись на здоровье, но не всем же на него молиться

  Думаю, что если поискать, то таких интересностей немало найдется в романе. Да что там, по этой книге впору писать целое литературоведческое исследование, которых, не сомневаюсь, уже и написано не мало)
  Но вернемся к жанрам. Немаловажными жанрами в романе являются письма и сказки. Письма здесь двух типов - предполагающие обнародование и сугубо личные. Когда Роланд находит черновик первого письма из любовной переписки в томике Вико, это письмо зачаровывает его, кажется ему "живым, не таким как другие". В "мертвом Падубе" вдруг затеплилась искра жизни - настоящее, не предназначенное для досужих взглядов, потаенное, то, что покажет не автора, но человека.
  

  
  Он так и видел, как ворох мёртвых писем, встрепенувшись, как большая тёплая орлица, наполняется биением жизни.

  Письма сами заставляют себя читать, они как магнит для исследователей. Но тут опять возникает вопрос: письма нашли, прочитали, исследовали, открыли новые подробности жизни поэтов. Но стала ли сама их поэзия от этого хуже или лучше? Нет. От этого стали хуже или лучше только научные труды, сожержащие попытки углядеть в поэзии самого поэта, иторию его смертной оболочки в бессмертных творениях его души. Одако же письма не стали менее интересны ни нам, ни падубоведам) Ведь письма созданы, чтобы их читали, что мы с удовольствием и делаем - подглядываем в эту замочную скважину, которой и является любая литература. Удержаться невозможно! И также как письма - предназначены для бумаги, для чтения "про себя", также и фольклор жив только в устах носителя - сказки Годэ не предназначены для бумаги, они - болшее, чем просто тексты.
  

  
  Леди Бейли читала медленно, многозначительно выделяя незначительные слова, «et hoc genus omne» и «Apaxна» она выговорила с запинкой. В таком чтении, как показалось Мод и Роланду, подлинный словесный рисунок и чувства Падуба и Ла Мотт словно подёрнулись матовым стеклом.
  <...>
  Его раздражал бесцветный голос леди Бейли, сбивчиво читавшей письмо Падуба – не письмо, а музыка, если прочесть самому, про себя, – он мучился невозможностью завладеть этими потрясающими документами замедленного действия и заняться ими самостоятельно.

  и
  

  
  Я совершенно не в силах передать на бумаге рассказов Годэ. Батюшка время от времени просил её сказывать ему и пытался записывать всё verbatim , дословно, сохраняя ритм и музыку её речи, ничего не пропуская и ничего не добавляя от себя. Но как бы он ни тщился изобразить всё доподлинно, жизнь покидает её слова в тот же миг, когда они оказываются запёчатлёнными на бумаге. Однажды, после такого опыта, он заметил, что теперь понимает, отчего древние друиды полагали: слово произнесённое – дыхание жизни, тогда как письмо – форма смерти.

  Здесь невозможно не вспомнить о бесконечном споре о носителях информации и способах восприятия. О споре любителей бумажных книг с фанатами ридеров и их обоих с почитателями аудиокниг. В данном конкретном случае примкну к первым - "Обладать" должна быть в домашней библиотеке у каждого любителя настоящей литературы! Да и к тому же она прекрасно издана! Держать книгу в руках одно удовольствие - гениальное оформление облжки, тактильная радость при перелистывании гладких тонких страниц нежно-молочного цвета! Единственными, на мой взгляд, недостатками издания ( у меня 2016) являются отсутствие оглавления и прозрачность страниц - глаза устают при долгом чтении. В остальном издание добротное и оформление вполне соответствует содержанию. Можете верить моим похвалам, поскольку их расточает закоренелая любительница аудиокниг, которая не имеет фетиша на бумагу и считает, что в книге главное не физическая сторона, а содержательная.

  Последняя тема, о которой хочется поговорить в этом сумбурном потоке сознания - любовь. Любовь плотская и платоническая, любовь мужчины и женщины, любовь исследователя к своему объекту. Любовь-страсть и любовь-жертва, любовь дружеская и любовь страстная. Любовь и секс. Разновидности разновидностей любви. Я уже писала выше об удивительной деликатности Байетт. И к этому вопросу она подходит так же осторожно, бережно. Чувства и отношения описаны достаточно подробно, но без животного азарта с которым сейчас принято изображать секс - тут любовники не набрасываются друг на друга срывая, впиваясь и пронзая. Мод и Роланд на уровне современнсти воплощают эту деликатную нежную любовь, бережное отношение к друг другу, которого так не хватает, в наше время, когда
  

  
  Сексуальность – словно толстое, закопчённое стекло, на что сквозь это стекло ни глянь, всё принимает одинаковый, смутно-расплывчатый оттенок. Вообразить просто углубление в камне, наполненное просто водой, уже невозможно!

  Антиподом этой бережной чувственности, выступают отношения Роланда с Вэл и Мод с Фергусом - у главных героев общая необходимость покоя внутреннего, а партнеры постоянно нарушают этот покой, насилуют их "я", вторгаются без спроса, и все это отражается в сексуальной жизни, превращается в противопоставление чистой белой кровати - взбитому белку. Для Роланда и Вэл секс - способ купировать кофликт, Для Мод и Фергуса - простое удовлетворение потребности организма. Ни в том ни в другом случае речь не идет о любви, а ведь секс должен быть телесным выражением духовной близости. Тогда не будет насилия, не надо будет вторгаться в чужой внутренний мир - двери откроются сами, вторжения и набеги сменятся единением.
  Гораздо сложнее дело обстоит в любовном четырехугольнике Эллен-Рандольф-Кристабэль-Бланш. Отношения Рандольфа и Кристабэль - классическая трагедия чувства и долга. Их идеальный союз (а идеальный ли?) омрачает тень предательства. Они словно сужден друг другу самой судьбой, но эта судьба-злодейка обрекает Падуба отринуть жену истинную, которая жена ему не только по духу, но и по плоти, и воссоединиться с другом в обличии жены. С женщиной, для которой брак это жертва - мучение от осознания своей неполноценности и от вины за мучения мужа. Поэтому она не винит его в измене - ей важны лишь его чувства к ней, она понимает что Кристабэль заполнила ту пустоту, которуя сама Эллен создала в их жизни. И все же ей больно осознавать, что он был с другой. Падуб любил их обеих, но Эллен знает, какая любовь была полнее. С другой стороны счастливый лесбийский союз Бланш и Кристабэль. Что Бланш любила свою подругу сомневаться не приходится, она видела свою жизнь только рядом с ней, и отвергнутая, не пережила "предательства". Она поняла, что Кристабэль сделала выбор не в ее пользу, что возможно, она своим отношением толкнула любимую в к "чужому". Она вела себя как докучливая ревнивая женушка и получила тот же результат. Ведь Кристабэль феминистка, она хочет быть равной мужчинам, она хочет быть свободной, и, конечно, когда посягают на ее свободу, она бросается прочь. На самом деле, не понятно, какие чувства испытывала она к Бланш, в ее поэзии есть гимн уединению, но нет союза женщины с женщиной. Скорее всего, для нее Бланш была дорогим другом, с которым было комфортно и безопасно в высокой башне. Но любовь? В отличии от проницательной Эллен, Бланш не понимает неполноценности их союза, глаза ей застит страсть, желание обладать любимой полностью. У Эллен такой страсти нет. Её любовь больше похожа на благодарность.
  Что касается любви исследователя к объекту исслеования, то о Собрайле я уже писала. Но есть и другие: конечно Роланд и Беатриса Пуховер. В их домах есть портреты Падуба - объекта их нежного и противоречивого чувства. Один как и Собрайл боится раствориться в величии поэта, другая томится от недоступности желаемого. Мне в конце романа казалось логичным, что Мод позовет Беатрису работать к себе в Информационный центр, но, конечно же этого не случилось, и Беатриса осталась в Падубоведнике - ведь у нее фотография любимого поэта в серебряной рамке "там, где женщины обычно держат фотографию отца или любовника". Пусть не напрямую, пусть через дневники его жены, но она будет ближе Падубу в подземелье среди корней Великого Ясеня. Роланд же наоборот отпускает Падуба на волю. Проникшись его миром, раскрыв его тайну, ступив на его путь, он обретает самостоятельность. В конце концов, он и есть тот самый счастливый конец для Мод - новой, счастливой Кристабэль. Любовь в литературе и литература в любви, любовь литераторов и литературные искания влюбленных - как это все красиво! Это действительно "Романтический роман"!

  11

  201