Рецензия на книгу

• 

  Karyf

  3 декабря 2016

  В большом стенном зеркале напротив меня стояла Катя. Выглядела она плохо, так же примерно, как выглядела в ту ночь, когда забыла, кто она есть. Но это было давно, много лет, много столетий тому назад; Катя стала старше, она научилась мечтать, побывала за пределами реального и нереального, слышала голоса Бессмертных, не боялась уже ни публичных выступлений, ни мужчин, ни высоты. Долго я глядела на Катю в зеркале: она была мне хорошо знакома, она все еще походила на пятнадцатилетнюю Катю, которая одним ноябрьским вечером сумела озвучить свою самую смелую мечту. Однако что-то в ее глазах заставило меня отвернуться от зеркала, разбежаться и разбить его вдребезги.

  Вот такой сон мне приснился, после того как я дочитала "Степного волка". Эта книга пугает меня своей всепроникающей сутью. Я, честно признаюсь, до конца не поняла, о чем собственно идет речь. Но мне настолько знакомы картинки из театра Пабло, что становится не по себе! Однажды мне снился бал-маскарад, который своей густой дымной атмосферой был очень похож на шабаш в "Глобусе". Тогда я ничего не знала о "Степном волке"! Еще у меня был сон, напоминающий тот момент, когда Гарри и Роза "несказанно счастливые" бегут, взявшись за руки. Это был цветной сон, он не имел ничего общего с реальностью; и мы тоже были несказанно счастливы. После таких совпадений невольно задаешься вопросом: "Неужели идеи живут сами по себе и бродят, где им вздумается?"

  Про "Степного волка" в заметках у меня выписано столько, сколько ни об одной другой книге. Она отвратительна и прекрасна. Она завораживает и вызывает тошноту. (Как мой обожаемый фильм по Достоевскому "Даун Хаус")) Рекомендовать ее кому-то? Да никогда! К ней надо быть готовым. Мне рекомендовали "Степного волка" некоторое время назад. Так случилось, что это была первая книга, которую я бросила. Я плевалась и злилась оттого, что мне не открываются невиданные глубины. Однако я отпустила ситуацию. И вот спустя полтора года шепот в моей голове произнес осторожно: "Степной волк". Потом еще в книжном магазине была доска с пожеланиями покупателей. И почему-то на этой доске был прилеплен стикер, на котором торопливой женской рукой было выведено: "Степной волк". Я лихорадочно нашла "Волка" (или он протянул ко мне свои лапы?) и уже не смогла выпустить его из рук.

  Первый раз я читала книгу с осознанием, что она моя. И это не столько о проникновении в душу, сколько о физическом обладании. "Степной волк" мой до конца. Мне не надо отдавать его в библиотеку или возвращать подруге. Это моя книга, которую я поставлю на полку, и она всегда будет под рукой. Даже не знаю, радует ли меня это после описания некоторых сцен, которые никак не могут (да и не должны!) уложиться в моей голове. Наркотический бред, оргии, распад личности.

  И ведь не эти сцены оттолкнули меня в первый раз. Тогда я до них просто не дошла. Гораздо больше меня взбесило, что Гарри считал себя исключительным, одиноким, непонятым. К тому же, это подчеркнуто и в предисловии, а я такого не терплю, мне нравится самой оценивать героя. Когда я опустила этот момент, посмотрела на Гарри не как на среднестатистического алкаша, а попыталась даже понять, мне стало значительно лучше. Хотя кого я обманываю? Стало лучше? Да меня вштырило по самое не могу! Фраза, ставшая катализатором, не найдена. Знаю только, что это случилось сильно после середины книги. Временами я морщилась, потому что страдания Гарри по сути своей - стенания подростка, и замечательно, что Гермина указывает ему на это. Не будь ее, опять не смогла бы дочитать. Гермина покоряет своей честностью.

  
  Понимаешь, то же самое, что у тебя вышло с Гете, когда тебя взорвало из-за его портрета, бывает у меня иногда со святыми.
  – Со святыми? Ты такая набожная?
  – Нет, я не набожная, к сожалению, но когда-то была набожная и когда-нибудь еще буду опять. Ведь времени нет для набожности.
  – Времени нет? Разве для этого нужно время?
  – Еще бы. Для набожности нужно время, больше того, нужна даже независимость от времени! Нельзя быть всерьез набожной и одновременно жить в действительности, да еще и принимать ее тоже всерьез – время, деньги, бар «Одеон» и все такое.
  – Понимаю. Но что же это у тебя со святыми?
  – Да, есть святые, которых я особенно люблю, – Стефан, святой Франциск и другие. И вот иногда мне попадаются их изображения, а также Спасителя и Богоматери, такие лживые, фальшивые, дурацкие изображения, что мне и смотреть-то на них тошно точно так же, как тебе на тот портрет Гете.

  Мне безумно понравилось, как Гермина разбивала стереотипы и освобождала от самообмана.

  
  Но Гермина всегда была рядом; хотя я видел ее не каждый день, она зато неизменно видела меня, направляла, охраняла, разглядывала – и все мои яростные мысли о бунте и бегстве с усмешкой угадывала по моему лицу.

  Наверное, в реальности не было никакой Гермины. Она воздушная, недосягаемая, неуловимая. Просто этой книге нужен голос.

  
  Слава существует лишь так, для образования, это забота школьных учителей. Не славу, о нет! А то, что я называю вечностью. Верующие называют это Царством Божьим. Мне думается, мы, люди, мы все, более требовательные, знающие тоску, наделенные одним лишним измерением, мы и вовсе не могли бы жить, если бы, кроме воздуха этого мира, не было для дыханья еще и другого воздуха, если бы, кроме времени, не существовало еще и вечности, а она-то и есть царство истинного. В нее входят музыка Моцарта и стихи твоих великих поэтов, в нее входят святые, творившие чудеса, претерпевшие мученическую смерть и давшие людям великий пример.
  <...>
  Верующие, – продолжала она задумчиво, – знали об этом все-таки больше других. Поэтому они установили святых и то, что они называют «ликом святых». Святые – это по-настоящему люди, младшие братья Спасителя. На пути к ним мы находимся всю свою жизнь, нас ведет к ним каждое доброе дело, каждая смелая мысль, каждая любовь. Лик святых – в прежние времена художники изображали его на золотом небосводе, лучезарном, прекрасном, исполненном мира, – он и есть то, что я раньше назвала «вечностью». Это царство по ту сторону времени и видимости. Там наше место, там наша родина, туда, Степной волк, устремляется наше сердце, и потому мы тоскуем по смерти. Там ты снова найдешь своего Гете, и своего Новалиса, и Моцарта, а я своих святых, Христофора, Филиппе Нери – всех. Есть много святых, которые сначала были закоренелыми грешниками, грех тоже может быть путем к святости, грех и порок. Ты будешь смеяться, но я часто думаю, что, может быть, и мой друг Пабло – скрытый святой. Ах, Гарри, нам надо продраться через столько грязи и вздора, чтобы прийти домой! И у нас нет никого, кто бы повел нас, единственный наш вожатый – это тоска по дому.

  "Степной волк" смог воскресить то, что периодически во мне умирает. Мне снова хочется думать и делиться мыслями. Произошло это во многом благодаря прекрасному языку Германа Гессе (насколько вообще возможно судить о языке по переводу). Хочется танцевать, рисовать, быть частью Вечного.

  
  В вечности нет потомства, а есть только современники.

  20 понравилось

  256