Рецензия на книгу

• 

  Contrary_Mary11 ноября 2016 г.

  Очень не люблю "шестидесятничество" как эстетический феномен, а Ахмадулину и вовсе принято как-то списывать со счетов - дамское рукоделие, жеманство и надрыв, это вот все; то есть поэт, да, но в первую очередь поэтесса - всевозможные вариации на тему любовь-любовь-любовь, сборники с претенциозными заглавиями типа "Струна" или "Озноб", нежный девичий голосочек, знакомый по записям ее публичных выступлений (патетичных почти до гротескного). А она неожиданно оказалась намного более тонким и самобытным автором, чем Вознесенский какой-нибудь или Евтушенко, прости Господи. Часто балансирующим на грани той самой надрывной жеманности, да - но отнюдь к ней не сводимым. Даже довольно идиотские (и потому самые цитируемые) стихи про "прощай, любить не обязуйся" под конец из этого мелодраматизма словно высвобождаются, выпрастываются:

  
  
  А напоследок я скажу:
  прощай, любить не обязуйся.
  С ума схожу. Иль восхожу
  к высокой степени безумства.
  Как ты любил? Ты пригубил
  погибели. Не в этом дело.
  Как ты любил? Ты погубил,
  но погубил так неумело.
  Жестокость промаха… О, нет
  тебе прощенья. Живо тело,
  и бродит, видит белый свет,
  но тело мое опустело.
  Работу малую висок
  еще вершит. Но пали руки,
  и стайкою, наискосок,
  уходят запахи и звуки.

  Начало - "дамское рукоделие", а финал - высокий Серебряный век практически. Впрочем, "Серебряный век" - тоже ужасно (и неправильно) мифологизированное понятие, сразу в голову лезет дурноватое "декадентство" в самом карикатурном его изводе. А Ахмадулина не "декадентка" (хотя популярный образ истерички в любовном дурмане в "декадентство" вполне бы вписался). Какого-нибудь Пастернака, например, здесь гораздо больше - и в известном смысле она к нему даже ближе, чем к собственным современникам.
  А когда ей удается совсем этого дамского жеманства избежать, на свет появляются только что не шедевры:
  

  
  Завиден мне полет твоих колес,
  о мотороллер розового цвета!
  Слежу за ним, не унимая слез,
  что льют без повода в начале лета.
  И девочке, припавшей к седоку
  с ликующей и гибельной улыбкой,
  кажусь я приникающей к листку,
  согбенной и медлительной улиткой.
  Прощай! Твой путь лежит поверх меня
  и меркнет там, в зеленых отдаленьях.
  Две радуги, два неба, два огня,
  бесстыдница, горят в твоих коленях.
  И тело твое светится сквозъ плащ,
  как стебель тонкий сквозь стекло и воду.
  Вдруг из меня какой-то странный плач
  выпархивает, пискнув, на свободу.
  Так слабенький твой голосок поет,
  и песенки мотив так прост и вечен.
  Но, видишь ли, веселый твой полет
  недвижностью моей уравновешен.
  Затем твои качели высоки
  и не опасно головокруженье,
  что по другую сторону доски
  я делаю обратное движенье.
  Пока ко мне нисходит тишина,
  твой шум летит в лужайках отдаленных.
  Пока моя походка тяжела,
  подъемлешь ты два крылышка зеленых.
  Так проносись! — покуда я стою.
  Так лепечи! — покуда я немею.
  Всю легкость поднебесную твою
  я искупаю тяжестью своею.

  Совершенно неожиданное для меня открытие (и очень приятное).

  9

  879