Рецензия на книгу

• 

  AndrejPermyakov58514 октября 2016 г.

  Два в одном

  Две книжки в одной и обе интересные. Новый (пусть теперь уже и не совсем новый, но новее-то нет) перевод «Истории моих бедствий» и послесловие переводчика, Светланы Сергеевны Неретиной. Объём послесловия равен объёму книги. Самое интересное, что местами совпадает даже стиль. Вернее, манера общения с оппонентами. Абеляр, например, пишет так:
  

  
  Из-за этого мои весьма распаленные противники – а прежде всего, разумеется, два старых интригана Альберик и Лотульф, которые, похоронив своих и наших магистров Гиллельма и Ансельма и сами стремясь после них как бы царствовать и заменить их, как наследники, созвали против меня собор. А так как и тот, и другой руководили школами Ремиса, то они натравили на меня частыми доносами своего архиепископа Родульфа
  

  С.С. Неретина тоже довольно легко переходит на личности оппонентов, упоминая об одних более или менее с пиететом, а о других так, что хоть святых выноси. Впрочем, и о тех, про кого с пиететом, так тоже, скажем так, на грани академических традиций:
  

  
  Дело даже не в этих противоречи¬вых высказываниях (в какой книге их не найти! Новая философия часто рождалась из противоречивых утверждений предшественника). Дело в общей настроенности книги, когда кажется, что удивление автора, его растерянность перед проблемой превышают превосходные знания, уме¬ние их увлекательно преподнести и подчас мешают следить за логикой, разворачивающей проблему.
  

  Это, между прочим, хорошо, правильно и очень интересно. Книги-то на важные темы, хоть и на очень разные. Вернее, так: книга Абеляра известно о чём, и при прочтении её нового перевода обращаешь внимание не на известную всем любовную историю, а на иные сюжеты и частности. Сама-то история любви учителя и ученицы довольно обычная. Даже и среди философов. Скажем, в ХХ веке очень похожая ситуация была у Ханны Арендт и Мартина Хайдеггера. Там возрасты действующих лиц совпадали: 35-36 мальчику и 17-18 девочке.
  Интереснее другое. Абеляр, хоть и неканонизированный, но, вроде, считается человеком праведным. Не по мелочи, а по направленности жизни и учения. Но он же весьма жизнерадостно пишет о том, как двоих их тех, кто его оскопил, поймав, тоже оскопили, лишив ещё и зрения. Вот смотрим: в том же XII века был убит князь Андрей Боголюбский. Чего-то не очень представляю, как в его житии была б отражена месть убийцам. То есть, их потом, когда закончился короткий эпизод гражданской войны, тоже покарали, даже, вроде, жену повесили, но это сделали довольно аккуратно, не для жития. Словом, гораздо больше «История моих бедствий» напоминает «Житие» протопопа Аввакума, написанное через пятьсот лет. Примерно такой же градус убеждённости в своей правоте, в том, что вокруг одни враги, а кто не враги, так тоже не очень. В конце концов, для Абеляра проще было сжечь свою книгу, чем признать поражение в диспуте. Книгу-то можно снова написать, чем он и занимался раз за разом. Такой вот первый схоластический диалектик.
  Нет, история с Элоизой, конечно, красивая, но более — со стороны Элоизы. Некоторые её цитаты — да всем бы девушкам знать. Вот, например, она, уже с дитём, отказывается идти замуж за Абеляра. Мотивирует так:
  

  
  Вспомни, что Сократ был женат, и, прежде всего, он сам страшной смертью смыл это пятно с философии, что¬бы другие затем поступали осторожнее, наученные его примером.
  

  Молодец же барышня? Он её, конечно, потом уговорил, но ничего хорошего из этого не вышло. Повторю: интересней читать книгу ради смежных сюжетов и ради нового перевода. Тут Неретина делает много оригинальных замечаний, хорошо их обосновывая. Параллельные варианты тоже всегда приводит.
  А вот послесловие самой Неретиной оно совсем о другом. Оно о становлении понятия «личность» в Средневековой философии. До сих пор часто ведь читаем, дескать, личность возникла в Новое время. Это, конечно, глупость, потому что в разные времена разные термины имеют разное наполнение. Если чего, так в Средние века личность («персона») имела непосредственную связь с ликами Троицы. И с природой тоже. Опять цитируем Неретину и её фирменный полемический стиль:
  

  
  «Личность» (персона) у Боэция безусловно связана с природой, с природой разумной, с природой единичного и индивидуального, т. е. «че¬ловека, Бога, ангела». «Нет личности животного или человека вообще; но Цицерон, или Платон, или другие единичные индивиды, могут быть названы персонами».
  Поскольку же такая природа есть разумная неделимая субстанция, то на первых норах («покамест») Боэций предлагает определение лич¬ности в таком виде: «неделимая, или индивидуальная, субстанция или субсистенция (термин, вдруг появившийся рядом и наряду с субстан¬цией, в другом предложении, чуть ниже. – С.Н.) разумной природы». Мы специально обращаем на это внимание. Потому что в философской и исторической литературе закрепилось определение персоны только как «индивидуальной субстанции разумной природы». На это ссылаются и философы, и историки, которые затеяли спор о том, что такое личность в Девяностые годы ХХ столетия. Достаточно сослаться на высказывания А.Я.Гуревича, попытавшегося разобраться в этой проблеме всерьез, но не заметившего второго определения персоны как субсистенции»«Личность» (персона) у Боэция безусловно связана с природой, с природой разумной, с природой единичного и индивидуального, т. е. «че¬ловека, Бога, ангела». «Нет личности животного или человека вообще; но Цицерон, или Платон, или другие единичные индивиды, могут быть названы персонами».
  Поскольку же такая природа есть разумная неделимая субстанция, то на первых норах («покамест») Боэций предлагает определение лич¬ности в таком виде: «неделимая, или индивидуальная, субстанция или субсистенция (термин, вдруг появившийся рядом и наряду с субстан¬цией, в другом предложении, чуть ниже. – С.Н.) разумной природы». Мы специально обращаем на это внимание. Потому что в философской и исторической литературе закрепилось определение персоны только как «индивидуальной субстанции разумной природы». На это ссылаются и философы, и историки, которые затеяли спор о том, что такое личность в Девяностые годы ХХ столетия. Достаточно сослаться на высказывания А.Я.Гуревича, попытавшегося разобраться в этой проблеме всерьез40, но не заметившего второго определения персоны как субсистенции»
  

  Конечно, нынешнее, буржуйско-буржуазное, понятие личности совсем иное, но кто сказал, что именно оно правильно?
  Там, в этом послесловии, коротком очень, хоть и длинном (так бывает) много ещё побочных сюжетов, но они так — слегка намечены. Но интересно намечены. Для самостоятельного, так сказать, изучения. И вся книга, повторю, интересная очень. Вернее — обе книги.

  5

  1,2K