Рецензия на книгу
Отцы и дети
Иван Тургенев
BlackGrifon7 октября 2016 г.Тургенева любовь
Литературное пространство Тургенева очень камерное, интимное. А его персонажи похожи на искусно сделанные автоматы. Это я так восхищаюсь именно искусством, которое заставляет почувствовать себя проще, избавленным от брыканий психики и потемков подсознания. Тургенев предлагает этакую фильму, снятую в живых живописных декорациях – так и представляешь себе всю географию путешествия двух друзей, каждую тарелочку и брёвнышко в усадебных домах. И вот любопытно – Иван Сергеевич как бы восстает против пошлости жизни. Он открыто смеется над братьями Кирсановыми, улыбается над трогательным бытом старичков Базаровых, строго оглядывает жилище Одинцовой. Но ему и несимпатична «вольность» и неопрятность Кукшиной. Для истории писатель сохранил красоту и некую гармонию, на фоне которой разбушевались страсти по общественной мысли. Но мне не хочется возвращаться к засаленному вопросу о нигилизме, дворянской чванливости Павла Петровича, мещанской слезливости Николая Петровича…
Роман «Отцы и дети» еще и о любви. О ее парадоксальных, возвышенных и милых проявлениях. Три любовные пары с пикантным намеком на треугольник. И какие бы ироничные шпильки писатель не пускал в сторону отца и сына Кирсановых с их возлюбленными и в будущем женами, мир Тургенева – это мир созидательной любви, продолжающей жизнь. А вот несостоявшаяся страсть Евгения и Одинцовой – из мира книжных высот. Их объяснение, на мой взгляд, одна из лучших сцен романа. Сколько в ней напряжения, электричества, так и не разродившегося грозой. И когда Базаров умирает, хочется прочитать это как смирение перед невозможностью жить в любви. А уж то, что его философия не нашла места в этом мире, дело десятое.
А если возвращаться к заглавию романа, то Тургенев оставил крайне ценное послание. В трогательных и болезненных сценах Евгения с родителями звенит, настойчиво теребит читателя призыв не оставлять родителей, какими бы они ни были. Конечно в тексте это лишь один из моментов общих наблюдений за человеческой природой своего века. Но даже пыль столетий не смогла сделать тусклым этот нерв, точно выписанный.1299