Рецензия на книгу

• 

  miauczelo26 сентября 2016 г.

  Эта книга -- не свод неких дат или событий из жизни коронованных особ и их приверженцев и врагов, не перечисление причин и следствий исторических событий, не жизнеописание власть имущих, а скорее попытка с помощью богатейшего материала из истории литературы, живописи, исторических хроник передать хотя бы в малой степени отличие в мироощущении между веком Хейзинги и поздним Средневековьем, написать о вещах вроде бы и самоочевидных для нас сейчас, но ускользающих от внимания традиционной исторической науки того времени.
  

  
  Современному городу едва ли ведомы непроглядная темень, мертвая тишина, впечатляющее воздействие одинокого огонька или одиночного далекого крика

  Это были времена, где темнота ночи была насыщенной и наполненной чудовищами, свеча горела особенно ярко, а город был шумен и скандален. Это были времена символизма и аллегории, времена, когда имена давали домам и тюремным камерам, не говоря уже о колоколах, а букетик цветов, цвета и фасон одежды сообщали окружающими очень многое о человеке, их носившем: имя его сеньора, цвета прекрасной дамы, настроение, финансовое положение.
  

  
  Прокаженные вертели свои трещётки и собирались в процессии, нищие вопили на папертях, обнажая свое убожество и уродства. Состояния и сословия, звания и профессии различались одеждой. Знатные господа передвигались не иначе как блистая великолепием оружия и нарядов, всем на страх и зависть. Отправление правосудия, появление купцов с товаром, свадьбы и похороны громогласно возвещались криками, процессиями, плачем и музыкой

  Это были времена, когда жизнь становилась докучливым исполнением ритуалов, которых было столь много, что путаница, нарушения протокола и скандалы во время церемоний сами по себе являлись обязательным ритуалом. Времена, когда благочестие принимало крайние формы, монашеских орденов и проповедников был явный избыток, что не могло не беспокоить отцов церкви, впрочем, как и то, что многочисленные пилигримки и визиты в церковь становились для людей лишь поводами для встреч и разговоров. Времена, в которых «тяжесть греха должна быть осмыслена с семи точек зрения: с точки зрения Бога, с точки зрения грешника, конкретного предмета, сопутствующих обстоятельств, намерения, природы греха и его последствий».
  Времена, когда во всякой вещи искали мораль, а всякий «исторический или литературный эпизод обнаруживал тяготение к кристаллизации в притчу, нравственный образец, пример или довод; всяческое высказывание превращалось в текст, в сентенцию, в изречение». Это были времена, когда смерть, Страшный суд, ад и вечная жизнь были постоянным напоминанием. О неминуемом Страшном суде кричали бродячие проповедники, трактаты об аде и вечной жизни были обычным застольным чтением, парижское Кладбище невинноубиенных младенцев было местом встреч влюбленных, прогулок горожан, выступлений бродячих проповедники. На надгробиях изображались тела в смертных муках, а искушениями, с которыми дьявол подбирается к смертным, считались "нетвердость и сомнение в вере, уныние из-за гнетущих душу грехов, приверженность к земным благам, отчаяние вследствие испытываемых страданий и, наконец, привычка высокомерно гордиться собственными добродетелями".
  А старательную пунктуальность и чрезмерную дотошность в деталях и перечислениях с наибольшей силой демонстрирует «Мадонна канцлера Ролена» Яна ван Эйка:
  

  
  Если кто-либо, привлекаемый любопытством, будет настолько неосторожен, что подойдет слишком близко, ну тогда всё! Он останется в плену до тех пор, пока напряженное внимание его не ослабнет; его восхитит тонкость деталей; он будет разглядывать, завиток за завитком, корону Девы Марии, это словно пригрезившееся творение ювелирного искусства; фигурку за фигуркой и группы, которые – не отягощая их – заполняют капители колонн; цветок за цветком, лист за листом, всё это изобилие фона; изумленный взор его откроет, между головкой божественного младенца и плечом Девы, в городе с остроконечными крышами домов и изящными колокольнями – громадный собор с многочисленными контрфорсами, широкую площадь, перерезанную надвое лестницей, по которой поднимаются, сходят, бегут бесчисленные тонкие мазки кисти, которые суть не что иное, как живые фигурки; его взгляд обратится к мосту, на который, как на спину ослу, нагружены группы людей, толпящихся там и сталкивающихся друг с другом; он последует вдоль изгиба реки, которую бороздят утлые лодчонки, а посредине, на островке, меньшем ноготка младенца, обрамленный деревьями, возвышается замок сеньора, украшенный множеством башенок; его взгляд перенесется влево, к усаженной деревьями набережной, где прохаживается и гуляет народ; он то и дело будет устремляться вдаль, преодолевая одну за другой вершины зазеленевших холмов, задерживаясь на мгновенье на далекой линии заснеженных гор и теряясь затем в бесконечности бледно-голубого неба, где рассеиваются летящие облачка

  7

  149