Рецензия на книгу

• 

  laonov2 сентября 2016 г.

  Поймали меня, заперли меня. В плену держат меня. Кого меня ? Меня - мою бессмертную душу !

  Пьер (Толстой. Война и мир)

  Если бы в мире литературы существовала реинкарнация, то герои Кафки, после жуткого процесса пробудились бы в не менее жутких но прекрасных декорациях творческого ада таких романов Набокова, как Приглашение на казнь и Под знаком незаконнорождённых.
  Лабиринты ложных пробуждений, внимательные и прозрачные сны, за декорации которых выглядывает душа, словно человек на средневековой гравюре, выглядывающий за пределы земной сферы...
  Сны Раскольникова, апокриф о легенде о Великом инквизиторе Достоевского, сон о нём..
  Приглашение к путешествию, приглашение на танец с душой : в глазах любимой медлит отражение мира, который погиб, и страшно обернуться, прервать этот танец с душой...
  Словно в романе Замятина "Мы", не люди, нет, а скорее то, что осталось от творческой и бессмертной мысли в них, окружило, укрыло себя, свою пошлость и страх успокоительным обманом смертельно важных декораций. Тем, что они успели запомнить о мире, прежде чем он умер, да и умер ли он ? Может, умерли они? Но смерти нет, они ушли лишь в тень души и жизни, но остался один, кто мыслит творчески, светло, кто "непрозрачен" ( отсылка к "хрустальному дворцу" Достоевского), и потому достоин казни, ибо своим существованием напоминает им, что они давно уже мертвы, и лишь по привычке, смутно и бредово, мешая декорации искусства и жизни, продолжают существовать : так бредящий в ночи человек, словно бы встав на цыпочки взора, на пуантах лёгких век танцует уже не с жизнью, но со смертью на лунном полукружье сцены.
  Есть в романе своё " быть или не быть", только более безумное в своём трагизме, словно что-то в герое слышит этот вопрос "там", и, обняв крыльями колени, тихо раскачиваясь в просиявшей пустоте, шепчет, повторяет его с безумной улыбкой : директор тюрьмы проходит сквозь стену камеры... главному герою для побега нужно всего лишь стать прозрачным как все, и пусть ночью, не видя себя, предать нечто вечное в себе, и убежать... Но куда ?

  Знаете, у животных, влюблённых, гениев и детей бывают схожие пронзения страданием, когда они приникают лицом к траве, двигая лапкой ли, пальцем ли, освещённую пыльным лучом былинку. Мир за ними гаснет, мир превращается в комнату ночи, паучок на былинке уже скользит на звёздной паутинке по потолку неба...А пошлость и абсурд мира, причинившие боль, проявляются в образах тюремщика, жены, палача : словно чёрт из "Карамазовых", он войдёт в камеру к главному герою - сколько чертей и чертенят войдёт в его камеру ! - с тем самым топором, который он, чёрт, в мыслях бросил летать спутником вокруг Земли в разговоре с бредящим Иваном.
  Это роман, оставляющий после себя оскоминку абсурда и сна о рае, который был утрачен, о боге, который умер, и человеке, которого никогда не было...
  Роман о трагедии творческой и бессмертной личности в кэрролловских декорациях снов, но повзрослевших, потемневших ( любители Набокова оценят почти чеширскую улыбку исчезновения, превращения Д-ра Синеокова, в плавучей библиотеке имени которого маленький герой упивался картинами рая, в художника Синеусова из Ultima Thule)

  "Безмолвие - душа вещей"... Среди крикливой суеты абсурдного мира, душа героя похожа на тишину о чём-то самом главном, на живую память о рае, свободе, любви... о каких-то светлых словах, которых здесь некому, да и нечем сказать...
  Инициалы героя - Ц.Ц., как и у Гумберта Гумберта из Лолиты, намекают на мучительную раздвоенность между жизнью души, с её тягой к вечно-юному раю, и той жизнью вне души, которая похожа на чудовищный перевод души на какой-то адский язык, где всё карикатурно опошлено, и уже сам мир кажется тюрьмой, написанные строчки - решётками, а время - глумливым тюремщиком, и душе до безумия хочется стряхнуть с себя паутину вен, и бабочкой взвиться в небо...
  Но кто знает, быть может, когда героя поведут на казнь, словно в "приглашении к путешествию" Бодлера, сквозь плащаницу тёмного и суетного мира начнёт проступать лик и экзотический ̶а̶р̶о̶м̶а̶т̶ пейзаж подлинной жизни.
  Мир сладко и темно пошатнётся, дома превратятся в низкие облака. Крики толпы - в крики чаек. Блеск лезвия эшафота - в острый, рассветный блеск опущенного окна. Холодная и бледная рука палача - во влажный бинт на лбу... Цинциннат откроет глаза, но увидит не палача или Марфиньку, но Маргариту, которая ухаживала за бредившим уже несколько дней Мастером... а рядом, на столе, ветер внимательно перебирает страницы рукописи о творчестве, любви и казни...

  22

  421