Рецензия на книгу

• 

  angelofmusic30 июня 2016 г.

  Гомер как зеркало греческого постмодернизма

  Считается, что древние в силу замшелости старых времён не слишком-то разбирались, как правильно строить историю. Всё так строго, прямолинейно, сперва десять страниц о намерениях, а затем со всеми подробностями - вот видит поэт куст и в духе акына описывает каждую веточку, потом следующий и так все кусты, пока герой не добредёт до места, оставив читателя выковыривать из мозгов знания о флоре местной топографии, пустившие гекзаметровые корни прямо в мозжечок. Гомер с лёгкостью, с которой перегибают хитон об колено, ломает стереотип. Хо-па и Ахиллес уже буйствует, что одного Патрокла ему мало и требуется пара-тройка рабынь противоположного пола, а Телемах наконец начинает интересоваться, какого чёрта у них весь дом полон мужиков явно не родственного происхождения. Кто такой Ахиллес, кто такой Телемах, кто такой потерпевший, куда он пошёл? Читатель узнаёт об этом где-то в середине произведения, правда со всеми сопутствующими античным певцам подробностями, которые должны помочь выстроить генеалогическое древо от менторовского времён юности любовника в городе Фивы до дяди Димитриоса, который ловил тебя за руки в Афинах и настойчиво обещал райское наслаждение в отеле "У Эвридики".

  Древние тексты отпечатываются в неокрепших мозгах, как священные письмена, которые надо выучить наизусть до зубовного скрежета, чтобы как горох от стенки от ученика отскакивали фразы о "маленьком человеке", "мыслях о судьбе России" и горькая литания, которую надо барабанить на скорости равной космической: "хоть-редко-хоть-в-неделю-раз-аминь". Смысл при зубрёжке не воспринимается и вообще искать смысл в классических книгах считается чем-то кощунственным, вроде как разбирать молитвы и наивно интересоваться, что такое "днесь". Классические произведения давят своим монолитным совершенством, которое не должно быть испачкано такой мерзкой субстанцией, как мысль недостойного - золотой век критики прошёл и теперь "думать над произведением" абсолютно равнозначно "посягать".

  Но кто сказал, что я лапочка и милочка? Займусь-ка я небольшим кощунством и посягну (вот тут нарисуйте себе перед мысленным взором картину: я в латексе, в сапогах на остром каблуке, с хлыстом и нагло посягаю!). И даже скажу больше: а настолько ли прост старикашка Гомми, как нам его пытаются представить? Ну, начал он эпос с середины, эка невидаль. Но нет ли у вас, зайки мои, ощущения, что Гомер очень аккуратно и почти прозрачно ввёл в повествование мотив "ненадёжного свидетеля"?

  Если честно и строго между нами (я знаю, мой образ в латексе так вас заворожил, что вы меня не выдадите), но Одиссей в поэме предстаёт редкостным ослом. Его совершенно не слушаются его люди. Он им говорит не ходите к Церцее, они идут, пока Одди Лаэртский не жертвует своим комиссарским телом на ложе колдуньи, он им говорит не жрать стада Гелиоса, так войско не только вынуждает его остановиться на острове, так и хрумкает священных животных только так. Но давайте сделаем финт хвостом (вернее, я буду делать, а вы - любуйтесь) и сообразим, что мы не видим ни одно из приключений Одиссея, мы только слышим о них. Гомер не берёт на себя труд, как "всевидящий автор", который подробно описывал, кого обдиил Дий и как Афина принимала рядом с покровительствуемыми героями почему-то вид юноши, и вдруг вкладывает всё путешествие только в уста Одиссея, который что-то лениво гонит во время пира у Алкиноя: "Ой, устал, ой, не могу говорить, ну ладно, уговорили".

  И вот тут я вам скажу, что сам Гомер Одиссею отнюдь не верит. Особенно показателен в этом смысле спуск в ад. Если диалоги с Тиресеем и матерью действительно выглядят диалогами, то дальнейшие попытки изобразить царских/божеских любовниц выглядят тупой хрестоматией с пересказам постельных олимпийских слухов тысячелетней давности. Мол, слушатели знают, кто кого родил, а врать о большем сил нету, глаза слипаются, с утра на корабль ваще. Нет, может, Гомер писал всё это в режиме строгого дедлайна - "Эй, Гомер, если завтра не сдашь следующую песнь, царь сократит тебя со службы. Сократит на целую голову". Или он заранее рассчитывал, что легенды забудутся, а он протоколировал пересыпы своих богов со смертными, чтобы во времена Возрождения хоть было что рисовать. Но, сдаётся мне, что "мастер подробностей" вдруг становится настолько сухо косноязычен при пересказе "Сборника историй о трахнутых Зевсом", что тут попахивает одним - слов мало не у Гомера (кто-то может представить, как у Гомера заканчиваются слова??), а у Одиссея. Алкиною Лаэртид вешает на уши ровно то, что тот хочет слышать.

  Разумеется, во всём виноваты спутники Одиссея, а не он сам (а что ещё расскажет человек, который погубил всё войско и корабли?), но если начать разбирать поступки самого Улисса, становится очевидно, что прозвище "многомудрый" ему дала разве что Афина в благодарность за... не будем уточнять за что. Обуянный жадностью Одиссей идёт без приглашения в гости к Полифему, чтобы стрясти с него подарочков. Когда выясняется, что подарками тот не богат и вообще воспринимает визиты как гастрономическую витаминную биодобавку, то одиссеиты как-то странно медлят. В экранизациях циклоп сажает свой ужин в клетку, но на самом деле в эпосе - гуляй по пещере, сколько влезет. Даже оружие не отобрал. Но циклопа "многомудрый" не убивает, так как потом некому будет отвалить камень от пещеры, что приводит к тому, что циклоп съедает ещё двоих. Объясняю для тех, у кого плохо с визуальным воображением. Вот циклоп берёт одного, берёт второго, все сидят, точат мечи, радуются, что взяли не их, под крики свежёванных товарищей. Известный сюжет, когда Одиссей, благодаря уму (обожали этот ум подчёркивать в моих детских антологиях греческих мифов), слушает песни сирен, вообще не об его уме говорит. Способ подсказала Калипсо в плату за любовь.

  Фактически мы получаем рассказ человека, который десять лет скитался из постели в постель, растеряв всех людей, за которых нёс ответственность и всё своё имущество. Многомудрый? Нет уж, Гомер вполне сознательно выставляет его многосимпотным, которому везёт исключительно потому, что не только нимфы (которые ни подтверждать, ни опровергать рассказ Лаэртида уж точно не будут), но и Афина очаровалась хорошеньким царём.

  Задолго до изобретения психологии Гомер уже пользовался приёмами психологической прозы. Для достоверности он добавлял эпизоды, которые не влияли на сюжет, но при этом создавали сильную эмоциональную составляющую. К таковым могу отнести коротенькую сюжетную линию Элпенора. По пьяной сурдинке парень заснул на крыше и забыл об этом, радостно кинувшись на призыв "Выходим" куда-то в сторону мощённого двора. А далее последовало наказание не равное совершённому, он стал бессловесным призраком, постепенно забывающим земную жизнь. И эти эпизоды, которые призваны воздействовать на слушателя, особенно контрастно смотрятся в моменты, когда Гомеру следует подчеркнуть ложь Одиссея. Такие эпизоды короче, практически полностью лишены интересных подробностей, говорят об общих местах.

  Верю ли я в то, что поэму писал не один человек, а если и один, то был слеп? Не верю. Это типичная теория "нового времени", когда, чтобы сослыть учёным, требовалось скосить зрачки к переносице и прогундосить "Не один умный человек не будет верить в существование какого-то там Рамзеса и кто может поверить, что один человек может написать целых пять книг?". впрочем, если подумать, ничего особо с тех времён не изменилось Однако, и у "Иллиады", и у "Одиссеи" очень точная, ярко выраженная симметричная структура, которая не могла возникнуть просто при соединении песен, принадлежащих разным авторам (простите, зайчики, но я люблю придерживаться при исследовании фактов, а не игр в "можешь ли ты поверить"). И почти нечеловеческая визуальная составляющая, когда из десятка образов, описывающий одно явление, девять - это те, для создания которых требовались два глаза, если не все четыре. Потому мне представляется человек, который писал поэму не только для царей и ради вознаграждения, но и ради собственного удовольствия. Чтобы во время исполнения радовать самого себя скрытыми смыслами, понятными только наблюдающим за ним богам и вздыхающему в Аиде духу Одиссея.

  62

  927