Рецензия на книгу

• 

  Аноним15 июня 2016 г.

  Эпиграф:

  
  Дрожь берет от тетушки Ганнибала Мурасаки, занятой то ваннами, то икебаной, то оригами, то расстановкой вазочек по принципу ваби саби, то чисткой доспеха предка. Да не какого-то там предка, а самого Одноглазого Дракона Дате Масамуне. Действительно, нельзя же происходить от кого-то, кто не самый известный даймё эпохи Сенгоку.

  (с)

  Немилосердное июльское солнце било плетьми по плантации. Жаркое марево было насыщено запахами чёрного кофе и мужского пота. Жестокий надсмотрщик с шрамом на подбородке сложил в трубочку бумаги и машинально бил ими себя по ляжке, а несчастные негры, стараясь не издавать жалобных стонов, способных прогневать надсмотрщика, быстро набивали главу...
  

  Боже мой, - пробормотала я, глядя на жеманные ужимки Ульеля, - какая же невообразимая пошлость. Я не люблю сиквелы и история о Ганнибале слишком долго оставалась для меня дилогией с отличной фанфикописной концовкой в третьей части, ставящей окончательную точку в атмосфере высокохудожественного поедания мозгов и выпущенных кишок на фоне колизеев, скрипок Гварнери и прочих Алигьери. Списав весь ужас фильма "Восхождения" на рукожопость режиссёра, который вроде с трезвых глаз решил ковать из Ганнибала упругоягодичного кумира малолеток, я всё ещё верила в Харриса. Пока не прочитала книгу, заставляющая меня раз за разом проигрывать в голове мелодию из "Рабыни Изауры", представлять "позорные столбы" и прочие ужасы из жизни литературных негров.

  Ещё я создала холл своего личного Дворца памяти и провела туда своего Внутреннего Критика (история его появления тут). В конце концов, мне гораздо проще писать рецензии, основываясь на диалогах, а нет ничего приятнее, чем умный, изысканный собеседник с тонкими чертами лица Andy Gillet. Возможно, кому-то не понравится, что я пишу рецензии с помощью кота Бублика личного обитателя Дворца памяти, но, спешу напомнить, что читателей не держу, лес чуть севернее, проходить не забывайте насквозь. Эдди (он лишь чуть приподнял губы, когда обрёл имя) прошёлся по мраморному холлу, напоминающему центральный зал Британского музея, и уселся в любимое потёртое кресло. "А теперь", - мягко сказал он, - "задумайся, откуда вообще взялся Дворец памяти. Ведь Фрэнсис Йейтс, которая и возродила с античных времён термин, упоминает только Театр памяти". И в самом деле. Именно в таком виде термин мне впервые встретился в книге Наташи Мостерт Сезон ведьмовства - не столько триллер с мистикой, сколько любовный роман. Вот уж не могла ожидать, что книга подобного сорта окажет такое влияние на Харриса (а затем, возможно, и на всю массовую культуру, потому что термин оттуда почерпнут для сериала). То, что Наташа упомянула термин первой, охотно верю, так как она сама сознаётся в послесловии в собственном креативе. Однако, есть в "Восхождении" одна черта, одна из сотни тех, что убеждают меня в гостврайтинге написания. Упоминается лишь хорошая освещённость, которая должна быть у всех экспонатов в этом мнемотическом Дворце. И всё. Вся вторая часть труда Йейтс или даже тот же роман Мостерт, где рассматриваются европейская герметическая традиция, а также напирается на то, что образы должны быть шокирующими, не рассматриваются вовсе. Верю я в то, что Харрис, который в "Ганнибале" легко оперировал образной составляющей, вдруг к "Возрождению" растерял память настолько, что стал пользоваться исключительно википедической выжимкой? Нет.

  "Лебеди", - напоминает Эдди. "Да, как раз собиралась сказать", - раздражённо отмахиваюсь я, - "кстати, по твоему внешнему виду ты-то сам не далеко ушёл от Ульеля". "Но я на Ганнибала и не претендую", - парирует он. В то же время Харрису я твёрдо отвожу первую часть романа, где-то до момента убийства его родителей. Один из очень сильных моментов - это чёрный лебедь, который погибает во время бомбёжки, и подруга, старающаяся его защитить от надвигающегося танка. Дело в том, что новичок и писатель слабый, неуверенный, каким себя показывает автор всей линии о Мурасаки, всегда (!) предпочтёт слабые, немощные прилагательные, давящие на жалость: "нежные её крылья ломались о жёсткую броню, беззащитный клюв раззевался в немом крике". Автор же выбирает прилагательные, говорящие о силе, моще, потому тупая, равнодушная непобедимость танка производит гораздо более сильный, взрывной эффект:

  
  Лебедь-самка распростерла крылья и встала над погибшим, не сходя с места, хотя танк был гораздо шире, чем размах ее крыльев, а мотор стучал громче, чем ее дико бьющееся сердце. Она стояла над погибшим, шипя и нанося танку удары мощными крыльями до самого конца, а танк прошел над ними, так ничего и не заметив, унося на гусеницах месиво из птичьей плоти и перьев.
  

  Отличный эпизод, парой фраз создающий незабываемое впечатление. Ещё добавлю в качестве доказательства, что начало и последующие эпизоды писали разные люди в разное время: это время похождения солнца, выцарапанное на стекле предком литовского аристократа. Несколько раз упомянутое в детстве, оно, вопреки законам писательской композиции, ни разу не упоминается даже в годы, когда Ганнибал живёт в старом замке, переоборудованном в детский дом.

  Линия с женой дяди Ганнибала - дочерью японского посла Мурасаки раздражает многим. Прежде всего, эксплуатацией японского антуража на фоне полной потери писательского мастерства. Вернее, как полагаю, на фоне отсутствия мастерства у того, кто писал книга на самом деле. Уже приведённый мною пример (а таковых из трёх книг могу привести сотни и сотни) убедительно доказывает скупое умение Харриса приближать описанное к реальности. Все эпизоды с Мурасаки выполнены исключительно для упоминания списком разнообразных японских экзотических умений: самурайства, оригами, игры на лютне, каллиграфии и прочего, чем славится сия икебана мать. Вместо реалистичности эпизода, который дал бы нам домыслить чувства юного Ганнибала, мы получаем идеальную машинку по производству забав японской аристократии и сравнения в стиле "я читаю только порнографию": "её груди напоминали белые лилии". Просто перенесите весь бред на более знакомую почву и оцените глубину безумия: "Его жена русская аристократка Прасковья выходила на порог, вся в тоске и томлении по сибирским просторам. Она учила Ганнибала высекать матрёшку одним ударом топора, по вечерам заваривала чай в самоваре, пела "Калинку", пока её воспитанница Фёкла нежными пальчиками аккомпанировала ей на балалайке. Прасковья очень скучала по своим расписным саням, оставленным в революционном Петербурге, потому Ганнибал сделал ей подарок своими руками - расписал деревянную шкатулочку под хохлому".

  Да, возвращаясь к стилю написания, Харрис бы подчеркнул происходящее. Даже введя национальный стереотип, нарушающий все основы толерантности, он бы добавил в него жизни. Рука леди Мурасаки во время уроков каллиграфии отливала бы белизной на свету и смуглостью в тени, Ганнибал наблюдал не за грудями, как лилии, а за поднятыми наверх мокрыми волосами, запах бы от её платья носил не все оттенки мускуса, но и пыли, поднятой в мастерской. Тот же, кто писал эти страницы, напрочь лишён даже понятия о том, как следует писать романы. Это не роман, это сценарий - полный погонь, взрывов и глупости. Где сексуальность выводят не тонким силуэтом на фоне старинного зеркала, а обнажёнными сиськами. Верю я в то, что можно растерять мастерство - писать сильные лаконичные эпизоды, а потом многословно пускаться в рассуждения о гвоздичном масле? Нет, не верю. Равно же у меня на руках ещё одна улика. Книга почти полностью совпадает с фильмом, ощущение сценарности отчётливо, хотя есть небольшое различие - эпизоды с дядей. В фильме дядя уже мёртв, когда Ганнибал приезжает во Францию, в книге дядя умирает, вступившись за честь жены. Но стоп. Ни разу Ганнибал не упомянет дядю. Он как будто стирается. Тому, кто писал эпизоды с убийствами, требовалась влюблённость тринадцатилетнего мальчишки в женщину под тридцать, какой-то дядя шёл по боку. Что говорить, сцена убийства дяди в самом деле написана ярче и достоверней, чем признания в любви тринадцатилетнего подростка. Разная рука.

  Эдди обустроился. Он предпочёл полумрак, между стен висит гобелен со средневековым чудовищем, более всего напоминающий флаг Уэльса. Мне требуется некоторое время, чтобы сообразить - это "Красный дракон". Я немного ёжусь, Эдди работает с моим подсознанием много быстрее, чем я. В окнах появились витражи. Я застываю у одного окна, любуясь безликими ангелами и снопами синего, жёлтого и рубинового света, проходящими сквозь стекло. Эдди подходит сзади, он кладёт холодные кончики пальцев мне на шею, там, где грань волос. "Сфорца", - обжигает мне ухо его шёпот. Я закрываю глаза от наслаждения. Слово взрывается во мне ворохом сафьяновых старинных мячей. "Медичи", - шепчу я, - "Тюрьмы" Пиранези, лютневая музыка, S-образная рука Дамы с горностаем, пороки Караваджо, римские портики"...

  Рецензенты любой книги или любой экранизации любят цитировать слова, что такому, как Ганнибал не придумано названия. На самом же деле Ганнибал более, чем определён и классифицирован. Он тот самый сверхчеловек, которого воспевал философ со странными усами и жалостью к лошадям. Ницшеанский супермен - это не мужик в синих трусах поверх трико, боящийся криптонида (да-да, название для этого героя было взято как раз из трудов того самого не самого однозначного из философов), не белокурая бестия, это человек со своим субъективным моральным кодексом. И именно таков Ганнибал. И именно таковы эти великолепные и ужасные флорентийцы и миланцы, которые собирали в своих замках самую суть искусства и окропляли его кровью. Ганнибал - это типичный флорентийский правитель, постукивающий пальцем по томику Маккиавелли, раздумывая, какой казни предать живописца, испортившего ему северную стену обеденного зала. Это папа Александр Борджиа, давший поцеловать просителю отравленный перстень, из простого любопытства узнать, что же дальше будет. Это учёный Козимо Медичи, поглощённый своими мыслями, направляющий лошадь растоптать крестьянина, который не вовремя поклонился. Бесконечно влюблённый в искусство, тот, кому эстетическое наслаждение дарило больше радости, чем сексуальное, угощающий оркестровую группу закусками из их сфальшивящего товарища, Ганнибал - человек эпохи Возрождения. Идеальный в своей кровожадной изысканности.

  И Харрис это понял, дав ему родословную от семьи Сфорца. Кстати, покровителей Леонардо, в их замке до сих пор его фрески. Подходит ли Ганнибалу японская культура? Не более, чем рыбе татуировки. Лишь одно роднит его с этой культурой - уход от человеческого, от природного в область искусственного (во всех этимологических значениях слова). Но в отличии от культуры европейской, культура японская основана на своде строжайших правил. И подобная культура, и человек, который живёт по личному кодексу, будут отвергать друг друга. Увлёкшись изысканностью и привнеся, как им казалось, целый ворох утончённых традиций, "негры" в очередной раз доказали, что формальный подход только портит произведение. Кровавость убийств никогда не заменит той пустоты, которая образуется, когда читатель не видит тёмного блеска утончённой души Ганнибала.

  - Нет, а чо они хотели? - владелец плантации вытирал со лба пот большим красным платком. - Харрис вообще не объяснял, как Ганнибал стал психом, а мы и психом его сделали, и эдипов комплекс добавили. И сиськи голые для мужиков, и Ульеля для баб и не только! А в книге Ганнибал вообще крутой сексуальный мачомен! Чо им ещё надо? Нет, в сериале вообще стариков каких-то напихали, всякие там фоны с музеями и церквями. Им просто повезло!
  Босс слушал, чуть скривив губы, его белый костюм сиял в ярких лучах солнца, от чего пара его колумбийских охранников щурилась, а владелец плантации причитал всё громче и жалобнее. Негры, подпевая песне из радио, садились за компьютеры и скоро над плантацией стоял звук работы...
  
  Мы с Эдди распахнули окна Дворца, впуская ветер играть с гобеленами и катать по полу старинные сафьяновые мячики.

  31

  533