Рецензия на книгу

• 

  monich31 мая 2016 г.

  "Раз я вас сотворил, то волен делать с вами, что хочу. Вы невиновны предо мной, я знаю, но никакой вины не надо; я потому вас истязаю, что ваши муки – мне отрада".

  
  Приходилось ли вам прогуливаться по пустынной аллее или мрачному парку, в тихом одиночестве, наедине лишь со своими мыслями? Я уверен такие найдутся, как в безлюдной деревушке, так и в кипящем котле большого города.
  Бывало я бесцельно бродил среди прохожих, это могло длиться часами, изо дня в день. Ловить обрывки фраз с мимо проплывающими, мимолетными обрывками взглядов. Они забыли меня тут же, а я часто вспоминаю их.
  Девушку в бакалейной лавке, с растрепанными волосами, она, видно, сильно торопилась, потому как действия ее были сумбурны и получив свои покупки она выпорхнула навстречу ветру и потоку таких же как она, вечно спешащих успеть жить. Мужчина, я вижу его довольно часто, возможно, он такой же как я, бесцельный прохожий. Я выучил его действия. Он заходит в один и тот же бар, я вижу его либо стремящимся туда, либо стремившегося оттуда. Выражение лица у него не меняется, он всегда довольно мрачен и погружен в свои думы. Он выходит и закуривает сигарету, его первый вдох сопровождается пристальным взглядом в небо, каким бы оно ни было. Затем он поправляет плащ и не торопясь ступает навстречу…
  "Чему именно?", - я часто думаю. Возможно ничему, а может навстречу кому-то.

  Я могу часами думать к кому именно тот или иной прохожий идет навстречу, развивая в своей голове целую историю жизни, вплоть до последнего дня и тех людей, кто провожает их в последний путь. Я насмотрелся на людей, на их поступки, на то, как они ведут себя с другими людьми. И как каждый из них стремиться сделать добро или зло. Один летит по ветру, запыхавшись, дабы помочь старику поднять его улетевшую прочь шляпу, другой же направляет всю свою злобу, яростно пнув ее в сточную канаву. Часто после плодотворного людного дня я спрашивал, «зачем?» Зачем были созданы эти создания? И я по сей день не нахожу ответ.

  Наверняка, сказав вам, что я устал от людей и одинок по своей собственной воле, вы усмехнетесь, а некоторые прыснут «глупец, зачем же ты снуешь вокруг людей?». И я приму это, потому как сам не понимаю, возможно, я питаюсь своей же ненавистью, возгорающейся лишь при виде людей и их поступков.
  Изо дня в день я повторял свой ритуал наблюдения, как вдруг мое внимание привлек мужчина, я не могу с точностью сказать вам что именно в нем меня увлекло, но это чувство было так сильно, что я не мог отвести взгляд. В нем была таинственная печаль, такая близкая мне, что я, казалось, уловил ее запах. Нетвердая поступь, будто он равнодушен ко всему на этом свете, бледное лицо, кажется, никогда нетронутое лучами солнца. С того момента, когда я его увидел, я не переставал искать его во всех, но – увы, находил слишком редко. Я размышлял как подойти, с чего начать диалог, как войти в его мир. И вот однажды, счастье, сидя в Тюильрийском саду, бесконечно печальный, абсолютно равнодушный ко всему происходящему вокруг, ко мне на скамью подсаживается человек. Я видел лишь боковым зрением что кто-то сел, но равнодушие мое взяло верх над всем миром, я сидел и дальше с опущенной головой.

  - О чем ты думаешь?
  

  • Ни о чем.
  • Неужели?
  • Я думаю о мире и о людях.
  • О! Люди… Не хочешь ли ты сказать о том, как превосходят они животных? Как разум их совершенен?
  • Хотелось бы, но, - увы, нет.
  • Что же, черт возьми, ты тогда думаешь? В своей кишащей червями голове?

    Я слышал, как разрывается его сердце, как ноздри его выпускают потоки воздуха, как пенится от злости его рот, он весь, от начала и до конца, был порожденьем ненависти. Что вызвало ее? Неужели я? Но возможно ли вызвать ненависть у незнакомого человека абсолютно ничего не совершив в его сторону?

    - Молчишь? Упиваешься собственными мыслями, а они, готов поспорить, возвышенные, лишь в этом суть человеческого молчания. Сходить с ума от собственного существа, от собственных великих мыслей, а н-нет, еще одно – молчать от безграничной тупости сказать хоть что-то членораздельное.

    Почему я все еще сижу рядом с этим человеком? Почему до сих пор не встал и не унес себя прочь от этого извержения. Что? Неужели мне приятно? Неужели приятно глотать потоки смрада. Я могу уйти, пройтись перед сном, очистить себя и, возможно, уснуть и забыть его. Я так долго следил за ним, так долго пытался понять, о чем он думает, мог ли я подумать…

  
  Я сидел и слушал, я не мог встать, меня парализовало, я оцепенел, я не мог сказать ни слова, я мог лишь сидеть и слушать.
  

  
  Чтобы наладить механизм усыпляющей байки, недостаточно пичкать читателей мешаниной из галиматьи, доводя их до полного отупения, недостаточно парализовать мыслительные их способности на всю оставшуюся жизнь, нет, надо обладать еще такой магнетизирующей силой, чтоб погрузить их в сомнамбулическое забытье, заставить силой собственного взора изрядно помутиться их трезвый взгляд. Иначе говоря – и говоря не для того, чтоб прояснить, а чтобы углубить мою мысль, которая и манит, и смущает своею безупречною гармонией, – мне кажется, достичь желаемого можно, и не изобретая новых поэтических систем, однако же другими средствами подобного эффекта (по существу, вполне согласованного с законами эстетики) добиться нелегко; вот я и высказал все, что хотел. А потому приложу все старанья, чтобы преуспеть в сей труднейшей задаче! И если смерть засушит длинные тонкие ветви растущих из плеч моих рук, которые ожесточенно взламывают литературный гипс, что сковывает их, я бы хотел, чтобы читатель, облеченный в траур, мог по меньшей мере сказать: «Отдадим ему должное. Он изрядно меня подурачил. А то ли было бы еще, живи он подольше! Свет не видывал такого искусного гипнотизера!»

  Он без умолку говорил, но говорил ли, скорее бредил. Все его истории были безумны, вот несколько, я не хочу травмировать ваш разум.
  Он говорил о туше в мешке, о шелудивой псине, которую бросил мяснику на мосту, но, постойте, это вовсе не был пес, это был юноша, может такой же как я. Затем совсем безумное: скарабей размером с корову, чушь, но это правда! Петухи и куры, клюющие до крови женщину. Метанья волоса, живого, размером с человеческий рост, изнуренный, живой, рыдающий. Безумие? Так держите еще! Он рассказывал чудовищные вещи, я отказываюсь верить и думать о них, но они уже прочно обосновались в моей голове. Как вам такое?
  

  
  я приказал вырыть шахту площадью в сорок квадратных лье и изрядной глубины. Здесь скрыты до поры до времени девственные залежи непотребной живой руды. Основной пласт залегает на самом дне, а от него расходятся в разные стороны туго набитые извилистые ответвления. Я искусственно создал это месторождение, и вот каким образом. Из шевелюры человечества я вытащил одну вошь-самку, переспал с нею три ночи кряду, а затем поместил в эту приготовленную заранее шахту. Судьба благоприятствовала моему начинанию: человеческое семя оплодотворило насекомое, чего, как правило, в подобных случаях не происходит. А несколько дней спустя самка произвела на свет живой комок – скопленье сотен и сотен уродцев. Шло время, тошнотворный ком увеличивался в размерах и одновременно становился густым и жидким, словно ртуть, пока не растекся по многочисленным руслам, и теперь вся эта масса живет и сама себе служит пищей (все равно, прирост намного превосходит сию естественную убыль), если только я не подкармливаю своих питомцев человечинкой; когда удастся раздобыть новорожденного ублюдка, которого бросила мать, а когда просто парочку рук – я отрезаю их по ночам у молоденьких девушек, усыпив их предварительно хлороформом. Каждые пятнадцать лет поголовье вшей, живущих на людях и сосущих их кровь, уменьшается настолько, что все племя оказывается под угрозой вымиранья. И это кажется неизбежным. Как-никак, а человек, их враг, наделен разумом и потому одерживает над ними верх. И вот тогда, вооружась лопатищей, пригодной для адских печей, я извлекаю из моего неисчерпаемого рудника огромные, величиною с гору, глыбы вшей, затем разрубаю их топором на куски и темной ночью разбрасываю по городским улицам. Согретые теплым духом человеческих жилищ, плотно спрессованные комки понемногу размягчаются, и, как в ту пору, когда только начинали ими заполняться витки подземных галерей, оттаявшие вши резвыми весенними ручейками растекаются во все стороны и, точно злокозненные духи, проникают в каждый дом. В глухой растерянности лают сторожевые псы, чуя полчища неведомых тварей, что просачиваются сквозь стены, как сквозь пористую губку, зловеще обступают изголовья мирно спящих, неся с собою страх и ужас. Быть может, и вам случалось хоть раз в жизни слышать этот тоскливый, надсадный лай. Бедняга пес не в силах уразуметь, что же происходит, таращится, не жалея глаз, в ночную тьму. Его злит неумолчное шуршанье, и он понимает одно: его надули. Миллионное воинство вшей заполняет город, как туча саранчи. Теперь их хватит на новые пятнадцать лет. Пятнадцать лет будут они сражаться с человеком, нанося ему бесчисленные зудящие раны. А потом я выпущу новую партию. Иной раз, когда я дроблю глыбы этих вредных ископаемых, попадается особенно твердый кусок. Его живые атомы стремятся расцепиться, жаждут поскорее вгрызться в человека, но слишком плотно они срослись. Наконец последнее судорожное усилие оказывается столь мощным, что весь кусок, так и не разорвавшись, взвивается ввысь, как будто им выстрелили из пушки, а затем падает с такой силой, что зарывается в землю. Случается, засмотревшийся на небо крестьянин вдруг видит, как сверху летит какой-то камень и врезается прямо в его поле. Ему невдомек, что это за диво. Но вам теперь известно достоверное объяснение сего феномена.
  О, настанет ли пора, когда люди, не выдержав борьбы с мириадами вампиров, перемрут в страшных муках, а вши, плодясь и размножаясь, заполонят всю землю, покроют ее живой коростой, плотным слоем, как малые песчинки покрывают берег моря? Божественное зрелище! И только я один им буду тешить взор, паря, подобно ангелу, на крыльях над океаном вшей.

  Я хочу прекратить об этом думать, об этом слушать, читать это в своих мыслях. Я не хочу уходить от него, ведь он парализовал меня, пленил все мое существо, но подобно книге, по наступлению последней страницы – вы ее закрываете. Я закрываю ее и ухожу. Он пленил меня, но он закончил речь, и я в силах закрыть книгу и уйти.

  Последнее слово:
  

  • Почему?

  
  

  
  Возможно ли, чтобы я проникся любовью и жалостью к человеческому существу? Да никогда! Едва появившись на свет, я поклялся в вечной ненависти к людям. Ибо они ненавидят меня! Скорее перевернется мир, скорее горные кряжи сдвинутся с места и лебедями поплывут по лону вод, чем я оскверню себя прикосновеньем к человеческой руке. Горе тому, кто мне ее протянет! И ты, дитя, увы, не ангел, а человеческая дщерь, и рано или поздно станешь такою же, как все. А потому держись подальше от моих хищно сощуренных сумрачных глаз. Ведь я могу, не ровен час, поддаться искушенью, схватить твои руки и скрутить их, как прачка скручивает белье, или разломать на куски, так что кости затрещат, словно сухие сучья, и заставить тебя разжевать и проглотить эти куски. Могу обхватить ладонями твое лицо, как будто бы лаская, и вдруг железными ногтями продавить твой хрупкий череп, зарыться пальцами в нежнейший детский мозг и смазать этою целительною мазью свои воспаленные вечной бессонницей глаза, Или сшить твои веки тонкой иглою, так что мир для тебя погрузится во тьму и ты не сможешь ступить ни шагу без поводыря – и уж не я им буду! Или, мощно рванув, раскрутить тебя за ноги, точно пращу, и со всего размаху швырнуть в стену. Брызнут во все стороны капли невинной крови, и каждая, попав на человеческую грудь, останется на ней несмываемым алым пятном – сколько ни три, хоть вырви лоскут кожи, все равно вновь и вновь проступил на том же месте, горя рубиновым огнем. Что же до твоих останков, то, не тревожься, я буду почитать их как святыню, приставлю полдюжины слуг оберегать их от кощунственных покушений голодных псов. Почти излишняя предосторожность, ибо от такого удара тело расплющится о стену, как спелая груша, и не упадет на землю, а прилипнет, однако же собаки, как известно, способны иной раз подпрыгнуть на изрядную высоту.

  - Я встал и побрел в толпу людей. Я смешался с ней. Но напоследок оглянулся, взглянул на него и понял. Он ненавидит меня. Ненавидит меня за то, что я человек.

  9

  1K