Рецензия на книгу

• 

  Gerera19 мая 2016 г.

  "Мрачные картины из жизни мужчин рода Гойя" действительно настолько угнетающие, что мне не раз хотелось бросить, но от вредных привычек довольно сложно отказаться, не так ли? Мы находим какое-то извращенное удовольствие в том, чтобы разрушать себя, травить. И, наверное, я бы бросила, если бы не талант пана Яцека (не скажу гений, то было бы слишком смело, да и "вундеркинд" (так его называют в аннотации) - это чересчур обязывает).

  Не люблю говорить штампами: "книга рассказывает", "книга состоит", "книга о"... В конце-концов время глупых егэшных сочинений прошло. Так вот... Это речь. Речь трех поколений мужчин рода Гойя. Франсиско, его сына Хавьера и его внука Мариано.

  Когда говорит Франсиско - речь похабна, полна жизни... Ммм стремлением взять от жизни как можно больше. Франсиско разочарован в сыне, он не видит в сыне ничего, что должно было бы быть в мужчине. Нет той самой пресловутой жизни, до которой так жаден Франсиско.

  Речь Хавьера - это роман. Неудавшийся художник, полностью лишенный самостоятельности и возможности идти своем путем в живописи, уходит в книги. Его речь образна, полна метафор, желчна по отношению к отцу.

  Мариано - мотылек, стрекоза. Он тратит то, что нажил для него Франсиско (Хавьер был настолько бесполезен, что ничего не дал своему сыну, кроме жизни, но даже в этом сомневался, считая, что отец Мариано - Франсиско). Тратит легко, бездарно, не считая. Мечтает о титуле. Наслаждается своей красотой, молодостью, музыкой, молодой женой.

  Ну, и конечно эти потрясающие, пронзительные, восхитительные предложения в конце каждой главки, которые сложно оторвать от контекста, поэтому приходится цитировать кусками, смысловыми единицами:
  

  
  Чем дольше живу, тем больше ценю глухоту. Даже если Леокадия начинает скандалить, я всегда могу закрыть глаза и отгородиться от нее полностью; пусть себе на кухне стучит горшками, пусть кричит, пусть швыряется, чем хочет, - я же остаюсь один на один со своей подагрической рукой и этой рукой пытаюсь произвести линию: единственную безошибочную, среди множества ошибочных. Маленькие дети кричат - я помню, как доводил меня до бешенства их крик в старом доме на улице Десенганьо, где вместо стен стояли тонкие перегородки, а детская прилегала к мастерской, - зато дети Леокадии идеально тихие. И война беззвучна. Могут застрелить кого-то под моей дверью, кто-то с размозженными пушечным ядром ногами может умолять помочь, стонать и выть весь день и всю ночь напролет, а я не услышу ни звука выстрела, ни протяжного воя, буду спать, как младенец. Разве что младенцу не снятся такие сны, ка мне. Но от них не защитит никакая глухота. Во сне я слышу малейший треск веточки по ногами ведьмы, крадущейся на шабаш с корзиной, полной новорожденных, слышу лопотание бумажных крыльев человека-летучей мыши, каждую нотку в охрипшем крике солдата, которого сажают на кол, смех глупого верзилы. От такого не убежишь, это моя родина воет во мне.
  
  Сначала она тосковала по всему хорошему: по теплой подстилке возле домашнего очага, мясным обрезкам, редким нежностям, когда хозяину было нечего делать и он ради прихоти трепал её по холке; потом по обыденным вещам, по тому, как моталась она по двору и окрестностям, как жила вместе со всеми. А теперь она тоскует даже по палке и цепи, на которую её сажали, когда провинилась. Она тоскует по палке, обрушивающейся
  ей на спину, по визгливому писку, вырывающемуся у нее из горла, потому что другой конец палки сжимала рука - рука ее хозяина.

  6

  236