Рецензия на книгу

• 

  Penelopa214 мая 2016 г.

  Мне кажется, книга с таким названием и портретом "Девушки с жемчужной сережкой" на обложке была просто обречена на успех. Милое девичье лицо, пухлые губы, огромные глазища - какую историю расскажет нам автор?
  Это не история девушки, послужившей моделью. Это не история художника. Это рассказ о том, как была написана эта картина, одна из многочисленных версий того, как это могло быть. Шестнадцатилетняя Грета вынуждена работать служанкой у художника Вермеера, еще не носящего гордое имя "Вермеер Дельфтский". Художник работает на износ, необходимо кормить семью, ежегодно пополняющуюся новым младенцем, а богатым купцам приятно запечатлевать своих жен и детей.
  Грета влюбляется в художника. Именно в художника Вермеера, а вовсе не в человека Вермеера. Да мы и не знаем, что скрывается за этой мрачной, неразговорчивой, нелюдимой маской. Добрый? Злой? Заботливый? Надежный? Верный? Честный? Он никакой, этот художник Вермеер. И речь даже не о нем, она о работе над портретом, над другими картинами. Автор подробно рассказывает, как готовится композиция, какое внимание художник обращает на сочетание цветов, на детали, на освещение. Все остальное словно неважно. Картина написана, деньги получены, разобраны декорации - и никто не вспоминает о недавнем. Это мы, потомки рассуждаем об искусстве Вермеера Дельфтского, а он лишь кормил семью. И девушка Грета прошла мимо не оставив в его сердце ни малейшего следа...

  Немного о картинах Вермеера в книге

  
  Я не знаю, как издана бумажная книга. Но читая эту, мне захотелось найти картины, о которых рассказывали персонажи...
  

  
  Таннеке выпрямилась, держа в руке капор, и сказала:
  — А знаешь, что хозяин однажды написал мой портрет? Я на нем наливаю в кастрюлю молоко. Все говорили, что это — его лучшая картина.
  — Хотелось бы на нее взглянуть, — сказала я. — Она все еще в доме?
  — Нет. Ее купил Ван Рейвен.
  

  
  

  
  Это была первая из увиденных мной его картин, и я запомнила ее лучше остальных, даже тех, которые на моих глазах прошли путь от грунтовки до завершающих мазков.
  Перед столом стояла дама, повернувшись к зеркалу, в профиль к художнику. На ней была отделанная горностаем атласная накидка густого желтого цвета, а в волосах — красная лента, завязанная модным пятиконечным бантом. Свет, падавший из окна слева, высвечивал тонкие очертания ее выпуклого лба и носа. Она примеряла нитку жемчуга, держа в поднятых руках концы шнурков. Ее так поглощало собственное отражение в зеркале, что она словно и не подозревала, что на нее кто-нибудь смотрит. Позади нее на ярко освещенной стене висела старая географическая карта, а на темном фоне стола виднелись письмо, пуховка и прочие предметы, под которыми я только что вытирала пыль.

  
  

  
  — Дочь булочника стоит в ярко освещенном углу возле окна, — начала я в сотый раз описывать картину. — Лицо ее обращено к нам, но глаза устремлены в окно, которое находится справа от нее. На ней облегающая жилетка из шелка и бархата, темно-синяя юбка и белый капор, концы которого свисают ниже подбородка....
  — Одной рукой она взялась за оловянный кувшин, который стоит на столе, а другой приоткрыла окно. Она собиралась выплеснуть воду из кувшина за окно, но помедлила, не то задумавшись, не то увидев что-то в окне.
  — Ну так что же она делает?
  — Не знаю. Иногда кажется, что она задумалась, иногда кажется, что смотрит на улицу.
  

  
  

  
  Она опять села на стул. А он сидел за мольбертом и вглядывался в нее. Ее это, казалось, совсем не беспокоило: она смотрела в пространство невидящими глазами, как он пытался заставить глядеть меня. — Посмотрите на меня, — сказал он. Она посмотрела на него. У нее были большие темные, почти черные глаза. Он положил на стол скатерть, потом снял ее и заменил на синюю ткань. Он выложил жемчуга по прямой линии, потом скомкал их в кучку, потом опять выложил по прямой. Попросил ее встать, потом сесть, потом откинуться на стуле, потом наклониться вперед.
  ...
  Когда я вернулась, у нее в руке было перо и перед ней лежал лист бумаги. Она сидела на стуле, слегка наклонившись вперед, и писала. Чернильница стояла справа от нее. Он открыл верхние ставни, а нижние закрыл. В комнате стало темнее. Но свет из окна падал на ее высокий лоб, на лежавшую на столе левую руку, на рукав желтой накидки.
  — Немного подвиньте левую руку вперед, — сказал он. — Вот так.
  Она продолжала писать.
  ...
  Он повесил натюрморт позади нее. Сел на стул и опять стал ее разглядывать. Они смотрели друг на друга, и мне стало казаться, что они забыли про мое присутствие. Я хотела пойти наверх и опять заняться красками, но не посмела нарушить его сосредоточенность. — Когда придете в следующий раз, вплетите в волосы белые ленточки, а не розовые, а сзади стяните волосы желтой лентой.
  Она едва заметно кивнула. — Можете расслабиться. Он ее отпустил, и я пошла наверх. На следующий день он приставил к столу еще один стул. На следующий принес шкатулку Катарины и поставил ее на стол. Ее ящички были инкрустированы маленькими жемчужинами.
  

  26

  190