Рецензия на книгу

• 

  majj-s30 апреля 2016 г.

  Все, что ты хотел знать о смерти, но боялся спросить.

  Странно, это стихотворение всегда воспринимала, как поэзию с политическим подтекстом и гражданским пафосом, что-то вроде вольнолюбивой лирики Пушкина:

  
  "и истину царям с улыбкой говорил".

  Может оттого, что впервые спозналась с ним в виде эпиграфа к "Жизни насекомых" Пелевина:

  
  "Вместо слабых мира этого и сильных лишь согласное гуденье насекомых".

  Нет еще раньше где-то:

  
  "Если выпало в империи родиться, лучше жить в глухой провинции у моря".
  

  Наложилось. И после, читая оригинал, неосознанно отыскивала в нем строки, подтверждающие первое впечатление:

  
  "И от Цезаря далеко. и от вьюги. Лебезить не надо, трусить, торопиться"; "Но ворюга мне милей, чем кровопийца";
  "Что там в Ливии, мой Постум, или где там? Неужели до сих пор еще воюем?"

  Даже и совершенно очарованная волнами с перехлестом, наряда переменой у подруги, купцом из Азии легионером под грубым кварцем; торгом с гетерой за сестерций и выпадом в адрес ее гипотетического будущего мужа.

  Даже

  
  "мы, оглядываясь, видим лишь руины";

  даже вороная кобыла Постума, на которой надлежит ехать в дом гетер под городскую стену; даже сестра наместника,

  
  "худощавая, но с полными ногами. Ты с ней спал еще. Недавно стала жрицей. Жрица, Постум, и общается с богами".

  Или вот это:

  
  "Был в горах, теперь вожусь с большим букетом. Отыщу большой кувшин, воду налью им".

  ИМ - о сорванных цветах, как о живых. Что-то похожее на маленьких полупрозрачных лесных существ из "Принцессы Мононоке" или "щенков" стругацкой "Улитки на склоне" - невыносимая нежность к маленьким зверикам, которые умирают, чтобы ты мог насладиться их видом и ароматом.

  Ну вот и сказалось ключевое слово. "Умирают". Это стихи о смерти в разных ее ипостасях, без привычных надрыва и трагизма, с какими человек воспринимает эту тему, со спокойной приязнью, так характерной для Бродского с его:

  
  "Но покуда мне рот не забили глиной. Из него раздаваться будет лишь благодарность".
  

  Умирает лето:

  
  "Скоро осень, все изменится в округе"

  Умирают, обжигая крылышки огнем лампы, ночные насекомые. Об этом не говорится, подразумевается. Купец из Азии:

  
  "Умер быстро. Лихорадка. По торговым он приплыл сюда делам. А не за этим".

  Легионер:

  
  "Столько раз могли убить, а умер старцем".

  И раб возле таверны говорит о руинах не в смысле протеста или национально-освободительного движения, а в самом человеческом.

  И строки о сестрице наместника, это не "цок-цок" языком: "Какова лицемерка!", но прищуренный взгляд и морщинки на лбу: "А может быть ЭТО правильный путь? Может там найдется более осмысленный ответ на вопросы, чем могу сыскать я сам?" И ласково-снисходительная усмешка: "Ну нет, каждый находит свой путь самостоятельно и мой не там".

  А где твой?

  
  "Скоро, Постум, друг твой, любящий сложенье, долг свой давний вычитанию заплатит".

  Упоительно изящное приведение поэтического дара и самоё смерти к общему знаменателю. Даже не математическому - арифметическому: жизнь не так проста, как мы о ней думаем. На самом деле она гораздо проще.

  
  "Забери из под подушки сбереженья. Там немного, но на похороны хватит"

  . А с поминальным ритуалом того проще:

  
  "Поезжай на вороной своей кобыле в дом гетер под городскую нашу стену. Дай им цену, за которую любили, чтоб за ту же и оплакивали цену."
  

  И ты почти плачешь уже, максимальное приближение лирического героя к читателю, слияние и поглощение. Но это же Бродский, две финальные строфы отодвигают вас дальше, дальше. Зелень лавра еще доходит до дрожи, но понт уже шумит за изгородью пиний. Пиния - это ж сосна, почему изгородь, изгородью елки должны стоять, а между соснами просвет; и почему синяя? Да потому что синий уместен для стихотворения, синий - цвет смерти, удивительно совпадающий в символических рядах многих народов. А здешняя пиния - это дремучий еловый лес, уже отделивший мир живых от иного.

  Ткань теплая,напитавшаяся полуденным солнцем, никого не понежит, не приласкает. Книга Плиния на рассохшейся скамейке не будет дочитана. А зубодробительный, нехарактерно для бродских "проговариваемых" строк

  
  "Дрозд щебечет в шевелюре кипариса".

  Это как прощальное: "Уходи, не оглядываясь. Я закончил", которым поэт прощается с читателем. Все, что ты хотел знать о смерти, но бояялся спросить.

  11

  731