Рецензия на книгу

• 

  prinesi_gorizont23 марта 2016 г.

  "То, что не названо, - не существует. К сожалению, все было названо."

  Петь дифирамбы господину Набокову и восхищаться его литературным гением я не собиралась в принципе. Однако промолчать я тоже не могу, как бы мне этого ни хотелось.
  Признаюсь честно, до "Приглашения на казнь" у автора я читала только "Лолиту" и только два раза. Оба не были успешными, ибо возраст был чересчур нежен для восприятия таких тем, а юношеский максимализм бурлил и диктовал, что "педофилы, да ещё и русские, - чтение для престарелых скучных домохозяек". Время покажет, как изменится моё мнение на этот счёт, на данный момент я пытаюсь выяснить, чем перебиваться поклонникам Кафки и Виана в отделе русской классики местной библиотеки.
  И...весьма "охничегосебе", скажу я вам.
  

  
  Как мне страшно. Как мне тошно. Но меня у меня не отнимет никто.

  Чёрная меланхолия, жестокий абсурдизм, сюрреалистическое безумие в чистом виде и всё в одном флаконе. Русский Франц Кафка осмелился излить человеческие страдания и мытарства в понятной каждому теме безысходности и неотвратимости происходящего "правосудия". Трагедия маленького человека, обвинённого в нарушающей общественный покой непрозрачности или же "гносеологической гнусности", не может оставить равнодушным даже самого придирчивого читателя. Однако, очень даже стоит бояться за своё настроение, легко и просто от равнодушно-сочувствующего оно может смениться на "угнетённо-подавленное" ила даже "восхищённо-недоумевающее", а может быть даже и "страдальчески-покорное".
  

  
  Написанная мысль меньше давит, хотя иная - как раковая опухоль: выразишь, вырежешь, и опять нарастает хуже прежнего.

  Нырять в пучину страстей человеческих без акваланга или сигануть с высочайшего небоскрёба пороков без страховки, -Набоков позволяет себе и читателю абсолютно всё. Книга для сильных духом и тех, кто не боится ослепнуть от красоты языка повествования или задохнуться от сильных объятий абсурдного искусства.
  

  
  Еще ребенком, еще живя в канареечно-желтом, большом, холодном доме, где меня и сотни других детей готовили к благополучному небытию взрослых истуканов, в которые ровесники мои без труда, без боли все и превратились; еще тогда, в проклятые те дни, среди тряпичных книг, и ярко расписанных пособий, и проникающих душу сквозняков, - я знал без узнавания, я знал без удивления, я знал, как знаешь себя, я знал то, что знать невозможно, - знал, пожалуй, ещё яснее, чем знаю сейчас. Ибо замаяла меня жизнь: постоянный трепет, утайка знания, притворство, страх, болезненное усилие всех нервов - не сдать, не прозвенеть... и до сих пор у меня еще болит то место памяти, где запечаталось самое начало этого усилия, то есть первый раз, когда я понял, что вещи, казавшиеся мне естественными, на самом деле запретны, невозможны, что всякий помысел о них преступен.

  9

  92