Рецензия на книгу

• 

  MariyaKosovskaya4 марта 2016 г.

  Текст как трава. Рецензия на роман Михаила Шишкина "Венерин волос"

  никогда не знаешь, в какой империи проснешься

  Михаил Шишкин
  «Венерин Волос»

  
  Я пыталась слушать эту книгу, как обычно, совмещая это с уборкой и мытьем посуды. Три раза начинала с начала, и так и не поняла, по какому принципу выстроены главы, как они взаимосвязаны между собой, и как развиваются сюжетные линии. Я даже подумала, что мой плеер сошел с ума и отказывается проигрывать части по порядку. Но я была так заворожена языком и пронзительной интонацией, с которой автор говорит обо всем, от воробьев до вселенных, создавая из мелких деталей пестрое всеобъемлющее полотно, что хочется одновременно смеяться и плакать над красотой и ничтожностью жизни, что я купила себе книгу в текстовом варианте и читала ее в метро каждый, пока ехала на работу. На другое время и место у меня, к сожалению, времени нет. Но именно так и надо, на мой взгляд, читать «Венерин волос», маленькими кусочками в вынужденном окружении незнакомых и не очень приятных людей. Иначе либо засыпаешь, не в силах выдержать этой плотной концентрированной детальности и отсутствия единого сюжета, либо перестаешь замечать читаемое, переключаясь на внутренний такой захватывающий диалог.

  Дальше...

  
  Каждый раз, когда я открывала роман, чтение вызывало у меня одинаковую последовательность эмоций: восхищение, умиление, острый восторг и постепенно нарастающая скука, переходящая в сон. Тем не менее, если очень хорошая книга – это литературный экстаз, то «Венерин волос» можно назвать множественным литературным оргазмом, такое большое количество восторгов удалось автору заложить в текст, и это, конечно, уникальный дар, если не сказать, гений.

  Начинается все с того, что на таможне Швейцарии (или какой-то другой небесной канцелярии) эмигранты, которые хотят получить статус беженцев, рассказывают свои истории столоначальнику Петру: про изнасилования, убийства, войну, от которой они бежали, в общем, «страшилки и ужастики», которые давно уже превратились в штампованные истории. На самом деле «в рай они захотели! Мученики нашлись!» «А для того, чтобы не пустить в рай, очень важно узнать то, что было на самом деле. Но как выяснить, если люди становятся рассказанными ими историями», который Шишкин вплетает в текст без какой-либо общей смысловой структуры, а как бы выводя одну из другой, как бы внахлёст или неожиданно перескакивая от повествования о зеках к истории Дафнис и Хлое, от мифологии народа под название орочи к дневнику русской певицы начала 20 века. А толмач в перерывах между работой читает книгу и сам становится историей, которую читает, про Кира, Артаксеркса и Навуходоносора. Потому что люди не настоящие, а истории – настоящие, они живут отдельной от человека жизнью, одевая его как варежку, и даже считалочки про негритят или попа, убившего свою собаку, проживаются кем-то по настоящему, со страданием и болью, с настоящей смертью, но иначе и не может быть, потому что для того мы и рождены, чтобы стать жертвой. Ведь «боль в природе нужна для самосохранения, для предупреждения смерти, чтобы полюбить жизнь. Как все устроено! Причиняют боль, чтобы заставить жить. Гонят в жизнь, как хворостиной. Если бы не было больно, если бы не стегали - кто бы остался жить?» И «все умирают, только не одновременно. Но какая, в сущности, разница – уходят так или иначе целыми мирами, поколениями, империями. Где Византия? Где римляне? Где эллины? Пшик. Ничего нет. Ничего и никого, ни победителей, ни побежденных».

  
  Некоторые из историй запомнились особо: про героя, который хотел обличить Зверя и мировое зло, и куда-то бежал с чемоданчиком, в котором заяц, а в зайце утка, а в утке яйцо, а в яйце игла. «Да только вот положительного героя нет! Где ему взяться в этом мире? Это в романах он бьет зверя по яйцам, да вот мы-то не в романе! И кто ты против считалки?» Сказано, пошел негритянок к морю и умер, значит пошел и умер. А положительного героя осудили и посадили, а потом опустили на зоне, сломали и заставили-таки лизать зверю яйца. И стал он после этого нормальным человеком, вышел досрочно, на работу устроился. И в этом тоже есть красота, потому что «вот тучи ползут на пузе. Вон на скамейке кто-то поел и оставил газету, а теперь воробей клюет буквы. На плотине, видите, блестит горлышко разбитой бутылки и чернеет тень от мельничного колеса. Сирень пахнет дешевыми духами и верит, что все будет хорошо. Камни — и те живые, размножаются крошением».

  
  Была история про любовь, Дафниса к Хлое, Тристана к Изольде, но Тристан разбился в автокатастрофе и Изольду полюбил Толмач, что было с Дафнис и Хлоей и вовсе непонятно, да и какая разница, ведь эта история уже повторялась тысячу раз и тысячу раз была написана. Поэтому надо взять лучшее из написанного и сложить в один текст, и тогда бог проявится в этом тексте сам собой, как проявляется он в жизни, прорастая сквозь все травой-муравой, название которой «Венерин волос». Вот автор и складывает в один текст самое ужасное и самое красивое, Чечню и Римскую империю, рай и зону, Вселенные и плевок старослужащего, который объясняет салабонам, что «все планеты – это атомы какого-то другого, верхнего мира. А наши атомы – тоже чьи-то планеты. «Вот я сейчас плюну, - говорил Серый, - и в тех мирах тысячи галактик, как наш Млечный Путь, накроются медным тазом!» .

  Истории про зону, армию и войну, изнасилования и унижения. Например, «Когда персидский шах Ага-Мохамед захватил Тифлис, его солдаты старались не только изнасиловать как можно больше женщин, но и пометить каждую — надрезали изнасилованным сухожилие на правой ноге — и сейчас еще, через много лет, можно встретить старух, хромающих на правую ногу».

  Я впервые, если честно, увидела в смерти и ужасе этом красоту. Никогда раньше не понимала в чем смысл таких историй, в которых всех насилуют и убивают. В катарсисе, который испытывает читатель, сопереживая чужому горю? В освобождении от накопленной в подсознании агрессии? Да бред! Кому и зачем это надо? Просто выжимают из нас грубые чувства, на которые мы, уставшие от впечатлений, еще способны, эксплуатируют на подсознательном, желая увеличить тираж.

  И вот читая «Венерин волос» я поняла, что такие истории в искусстве выводят за пределы человеческого, туда, где жизнь и смерть перестают существовать. Ты как будто смотришь на живую страдающую материю саму по себе, которая рождается и умирает, вечно меняется, но остается той же самой. Одновременное переживание сострадания и неизбежности, и в тоже время отсутствие этого всего. «Посмотрите, как прекрасно античный скульптор изобразил страдания на лице отца, на глазах которого погибают оба его сына! Это же сама бессмертная красота! Это же навеки схваченное в камне прекрасное».

  И пару слов о заимствованиях. Шишкин не только использует сюжеты, мотивы, чужие дневники, но и некоторые ставшие хрестоматийными примеры остранения. Думаю, найдется немало желающих его осудить за это, а мне все равно, главное, что текст, который я почему-то не могу назвать романом, вызывает восхищение и ужас, слезы и скуку, сонливость и любовь ко всему живому и мертвому. В общем, полную гамму чувств.

  6

  826