Рецензия на книгу

• 

  Maple81

  4 марта 2016

  Нас просто предали. Говорилось: отечество, а в виду имелись захватнические планы алчной индустрии; говорилось: честь, а в виду имелась жажда власти и грызня среди горсточки тщеславных дипломатов и князей; говорилось: нация, а в виду имелся зуд деятельности у господ генералов, оставшихся не у дел.

  Потерянное поколение. Потерянное, потому что непонятое, потому что преданное, покинутое всеми, забытое страной. Молодых мальчиков, прямо со школьной скамьи, кинули в окопы. Они шли туда с энтузиазмом, они верили тем, кто их посылал, они мечтали о подвигах. А обернулось это все дрессурой тупоголовых начальников, безумным страхом бомбежек, разодранными на части телами друзей и равнодушием тыловых чиновников, пытавшихся лишь сэкономить на них.
  Когда матери прощались с сыновьями, провожая их на фронт, они не понимали, что прощаются с детьми навечно. Даже те, кто вернутся, будут уже неузнаваемыми, чужими, совсем другими людьми.
  Тем, кому повезло, кто встретил сыновей живыми, и даже не инвалидами, еще не раз придется приглядываться к вернувшимся и стараться разглядеть в них знакомые с детства черты. Сын начал курить, сын резко выражается, что с ним такое? Почему он так изменился? Ведь он уже дома, ведь он вернулся, теперь все пойдет по-старому.
  

  
  Для нее я всегда оставался ее ребенком, и тогда, когда был солдатом. Война представлялась ей сворой разъяренных хищников, угрожающих жизни ее сына. Но ей никогда не приходило в голову, что ее сын, за жизнь которого она так тревожилась, был таким же разъяренным хищником по отношению к сыновьям других матерей.
  Я перевожу взгляд с ее рук на свои. Вот этими руками я в мае 1917 года заколол одного француза. Кровь его, тошнотворно горячая, стекала у меня по пальцам, а я все колол и колол, обезумев от страха и ярости. Меня вырвало потом, и всю ночь я проплакал. Только к утру Адольфу Бетке удалось меня успокоить. В тот день мне как раз исполнилось восемнадцать лет, и это была первая атака, в которой я участвовал.

  По-старому уже не будет никогда. И этого не сознает ни семья, ни общество. Они все еще пытаются сделать вид, что ничего не было, и вернуть мальчиков на их места. Посадить их за школьную парту, ведь они ушли на фронт не доучившись, опять начать воспитывать их, объяснять правила поведения. Только они у них теперь другие, совсем другие, те, которые помогали выжить.
  

  
  Сотня молодых солдат, восемнадцать лейтенантов, тридцать фельдфебелей и унтер-офицеров собрались здесь и хотят снова вступить в жизнь. Каждый из них сумеет с наименьшими потерями провести сквозь артиллерийский огонь по трудной местности роту солдат; каждый из них, ни минуты не колеблясь, предпринял бы все, что следует, если бы ночью в его окопе раздался рев: «Идут!»; каждый из них закален несчетными немилосердными днями; каждый из них – настоящий солдат, не больше того и не меньше.
  Но для мирной обстановки? Годимся ли мы для нее? Пригодны ли мы вообще на что-нибудь иное, кроме солдатчины?

  Теперь им, вернувшимся, предстоит найти свое место в этой жизни. А это тяжело, иногда кажется, что на фронте было легче. Там были приказы, там были друзья, там сразу было ясно, кто чего стоил. А теперь какой-то невзрачный тихоня, незаметный в окопах, надевал штатское пальто, брал тросточку и поглядывал на них, в их старых солдатских шинелях, свысока. Общество чествовало мертвых героев, но не хотело замечать живых. Они не вписывались в созданную легенду. Они должны были кричать, что были счастливы умереть за Родину, но почему-то они кричали совсем другое.
  

  
  По полю, вплоть до лесной опушки, вьется железнодорожная насыпь. Здесь можно было бы построить хорошие блиндажи, глубокие и с бетонным перекрытием, думаю я, а потом Провести линию окопов с сапами и секретами влево… А по ту сторону поставить несколько пулеметов. Нет, всего только два туда, остальные надо разместить у опушки; тогда почти вся местность будет защищена перекрестным огнем. Тополи надо, конечно, срубить, чтобы они не служили ориентирами для неприятельской артиллерии… А за холмом установить несколько минометов. И пусть тогда попробуют сунуться…
  Свистит паровоз. Я поднимаю глаза. Чем это я занимаюсь? Я пришел сюда, чтобы встретиться с любимыми уголками моей юности. А что я делаю? Провожу здесь линию окопов… Привычка, думаю я. Мы больше не видим природы, для нас существует только местность, местность, пригодная для атаки или обороны, старая мельница на холме – не мельница, а опорный пункт, лес – не лес, а артиллерийское прикрытие. Всюду, всюду это наваждение…

  Вот такое вот возвращение. Тело уже здесь, а голова еще там. Вчерашние мальчишки стали взрослыми за эти годы. Они многому научились. Но все, что они умеют, не нужно в мирной жизни. Здесь им придется начинать с нуля. Но с их заплечным багажом это не так-то просто.
  

  
  В задумчивости, покуривая сигару, смотрю на отца. Я понимаю, что он мой отец, но сейчас передо мной просто славный пожилой человек, осторожный и педантичный, и его взгляды не значат для меня ровно ничего. Я легко могу вообразить себе его на фронте: за ним всегда нужен был бы глаз да глаз, и в унтер-офицеры его, конечно, никогда бы не произвели.

  12 понравилось

  0

  94