Рецензия на книгу
Защита Лужина
Владимир Набоков
zzzloba5 февраля 2016 г.А был ли Александр Иванович?
"Через три-четыре дня поставлю точку. Долго потом не буду браться за такие чудовищно трудные темы, а напишу что-нибудь тихое, плавное. Все же я доволен моим Лужиным, - но какая сложная, сложная махина."
В. НабоковВпервые я прочитал "Защиту Лужина" ещё в школе, когда сам был невероятно увлечен шахматами. Неудивительно, что столкнувшись с очень близкими мне переживаниями Лужина и потрясающим набоковским слогом, я проглотил роман буквально за один вечер. Для школьника, любимой летней книжкой которого был сборник шахматных задач, вырваться из мира этого романа, даже на время, было совершенно невозможно. Тогда я умер вместе с Лужиным в первый раз. Спустя 10 лет я решил умереть во второй.
Роман является классикой модернизма и написан так сложно и многослойно, что прочесть его можно как угодно. Автор предлагает десяток вариантов прочтения от синтезированной биографии (известных шахматистов Алехина и Барделебена) до политического романа об эмиграции и смене эпох, о природе и трагедии гениальности, об ответственности перед талантом, о критике мещанства и попытке вернуть аристократическое прошлое, утраченную страну. Текст очень насыщенный, казалось бы каких-то сто страниц, но докопаться до дна практически нереально.
В первую очередь поражает конечно же уникальный набоковский стиль. Очень редко бывает так, что книгу можно открывать в любом месте и получать огромное удовольствие только лишь от того, как она написана. Изумительный язык, полный неясных и чудесных образов, с легкостью обнажающих суть вещей, их тонкую связь между собой. А некоторые его предложения, состоящие всего лишь из десятка слов, стоят целых романов:
"Раздалась зябкая музыка, и кто-то прикрыл дверь, чтобы музыка не простудилась."
Набоков пишет ярко и поэтично, но при этом не уводит читателя куда-то в сторону от событий романа, не разбивает текст на отрезки. Он создает настолько удивительный и живой мир, что после него совсем не хочется возвращаться туда, где устраивают вечеринки и играют во мнения.
Мне хорошо известно ощущение загадки в шахматах, некоего феномена. Из всего многообразия игр, придуманных человечеством, только шахматы могут захватить по-настоящему, захватить так, что партии будут играться в голове сами собой, даже без доски и противников. В шахматной истории известно немало случаев, когда гениальные шахматисты заканчивали свою жизнь за пределами видимой нам реальности: Поль Морфи, Вильгельм Стейниц, Акиба Рубинштейн, Роберт Фишер... Набоков прекрасно чувствовал эту шахматную загадку и попытался раскрыть ее со всех сторон. Во-первых, как заметил Лужин-старший, шахматы - это беседа с человеком, с которым хочется помолчать. Второй смысл раскрывается им в гениальном описании партии между Лужиным и Турати. Шахматы для Набокова, занимавшегося составлением этюдов, это прежде всего искусство. И это искусство, которое творят два противника, симфония для двух инструментов, пытающихся разрушить мелодии друг друга. В этом и заключается уникальность шахмат, их отличие от всех других игр и искусств, тонко прочувствованное Набоковым.
"...и сразу какая-то музыкальная буря охватила доску, и Лужин упорно в ней искал нужный ему отчетливый маленький звук, чтобы в свою очередь раздуть его в громовую гармонию. Теперь все на доске дышало жизнью, все сосредоточилось на одном, туже и туже сматывалось; на мгновение полегчало от исчезновения двух фигур, и опять -- фуриозо. В упоительных и ужасных дебрях бродила мысль Лужина, встречая в них изредка тревожную мысль Турати, искавшую того же, что и он."
Движение шахматных фигур удивительным образом прослеживается на протяжении всего романа. Но расшифровать эти образы сходу не удается: в одной сцене Лужин выглядит как одинокий король, которого защищают ферзь (жена, которую в конце постоянно пытаются отвлечь - известный мотив шахматной комбинации) и пешка (служанка), в другой сцене он отождествляет себя с конем, а защищающая его жена предстает в виде пешки. Фамилия его соперника - Турати - созвучна с одним из названий ладьи (тура), а, с другой стороны, с фамилией известного мастера Рети. Иногда кажется, что можно даже найти ту самую партию, которая бы охватила весь роман, смогла соединить воедино все ниточки повествования. Но ни одна из возможных партий, предложенных критиками, не выглядит достойной. Ее просто нет, поиск такой партии это одна из ловушек Набокова, очень ловкий обман. Как и все остальное в этом романе, как и его главный герой. И сам автор в предисловии не зря подчеркивал созвучие фамилии Лужин со словом illusion. Так что же это за персонаж такой?
Детство Лужина представляется настоящим Адом, в котором нет места пониманию и гармонии, а есть только хаос, осколки сознания и бесконечные насмешки одноклассников. Его мир сразу же противопоставляется наружному, он живет в себе, в своих мечтах и своих снах. А единственное его спасение - это убежать и спрятаться на чердаке, подальше от реальности. В нем есть особое чувство мира, но это чувство извращается его отцом-писателем, решившим воспитать гения, будто героя своего романа. Он не понимает, что гениальность не нужно искать и выпытывать, ибо она есть всегда и это лишь выбор человека - проживать ее или нет. Тема ответственности, безусловно, является одной из главных в романе. Дар Лужина формируется не как природное чудо, а как результат столкновений с хаосом действительности, с пошлостью, как защита от ненужных отношений и ненужных слов, и приобретает черты болезни, сумасшествия.
Знакомство Лужина с шахматами описано очень эротично, все эти вздохи, взгляды, его страсть и влечение... Шахматы оказываются чуть ли не сильнее любви, как говорилось в известной короткометражке Пудовкина "Шахматная горячка", в съемках которой принял участие и сам Набоков.
"Лужин сидел на ковре, плечом касаясь ее колена, и глядел на ее руку в тонком платиновом браслете, которая поднимала и ставила фигуры. "Королева самая движущаяся",-- сказал он с удовольствием и пальцем поправил фигуру, которая стояла не совсем посреди квадрата. ... Может быть, в другой раз сыграем, а?" "Нет, сейчас",-- сказал Лужин и вдруг поцеловал ее руку. "Ах ты, милый,-- протянула тетя,-- откуда такие нежности... Хороший ты все-таки мальчик". "Пожалуйста, будем играть",-- сказал Лужин и, пройдя по ковру на коленках, стал так перед столиком."
Кажется, что можно прервать его саморазрушение, просто отобрав шахматы. Но в том и состоит особенность этой коварной игры, что она может существовать в таком месте, куда никому не добраться - в голове. И вскоре для Лужина сама жизнь начинает принимать черты партии на бесконечной доске. Минуя все запреты, шахматы прорываются в реальность.
Кадр из фильма "Шахматная горячка", 1925 год"От веранды на яркий песок ложилась черная треугольная тень. Аллея была вся пятнистая от солнца, и эти пятна принимали, если прищуриться, вид ровных, светлых и темных, квадратов. Под скамейкой тень распласталась резкой решеткой. Каменные столбы с урнами, стоявшие на четырех углах садовой площадки, угрожали друг другу по диагонали."
Когда Лужин с шахматами - мы видим мир его глазами, мы знаем о чем он думает. Когда шахматы у него отнимают, он как будто отключается, в повествовании появляется все больше и больше других героев, а Лужин просто присутствует. Как и шахматные фигуры, которые умирают, покинув доску, Лужин не может существовать вне шахмат. Как бы ни старались его жена и все окружающие обнаружить в Лужине хоть что-то ещё за пределами его гениальности, они наталкивались только на пустоту.
"На доске были спутаны фигуры, валялись кое-как, безобразными кучками. Прошла тень и, остановившись, начала быстро убирать фигуры в маленький гроб."
С женой Лужина связана ещё одна трагедия. Обладая редкой способностью к состраданию, она не только не спасает мужа от надвигающегося Ада, но и сама того не замечая толкает его все глубже и глубже. Она действительно его любит, о чем говорит ее "извивающийся шепот" в финальной сцене (изумительно точно написано), но проигрывает какой-то дьявольской силе, которая предвидит все ходы наперед. В романе есть нечто, что невозможно предусмотреть, что продолжает вести Лужина к краю доски, даже когда партия с Турати давно сыграна и шахматное помешательство остается позади. Почему Лужин так боится повторения ходов, возвращения в детство, что на самом деле происходит в заключительной части романа? Он сходит с ума? Но такое объяснение нам ничего не дает.
Ответить на этот вопрос, можно лишь очень внимательно читая текст. В 12 главе с текстом начинают твориться невообразимые вещи. На протяжении 20 страниц после пробуждения в больнице Лужин старательно избегает слов с буквой "ш", но встреча с прошлым в лице его одноклассника преображает текст, раскачивает его, как и сознание Лужина. Ему приходится много говорить и в конце концов он срывается. Лужин Шарил в карманах, наШел, выШел, задыШал, и наконец произнес: Школьный товарищ, теперь все проШло. Лужин попадает под шахи, ненавистные буквы сыпятся на него со всех сторон. В первом же абзаце 13 главы количество букв "Ш" уже совсем зашкаливает: шагом, шатко, шерстяными, ладошкой, пальтишко, Машенька, матушка, душенька... И никакого спасения от этого не будет, дальше будет становится хуже и хуже. Потому что партию с Лужиным ведет сам автор. Это он зацикливает текст, раскидывает ловушки и раздает шахи. Все эти случайности и мелочи, встречающиеся в тексте, все это части одной комбинации, задуманной автором. И спастись из этого мира Лужину можно только одним способом - выйдя за пределы этого пространства, но волен ли он выбирать?
И уже совсем по-новому звучит вопрос об иллюзорности Лужина. Его как будто не существует в нашем мире, все черты человеческой идентичности с него постепенно стерлись, у него даже нет имени. Даже рисовать он предпочитает карандашом, ибо не чувствует других цветов кроме белого и черного. Мир набоковского текста - это мир, в котором Лужин не человек, а всего лишь шахматная фигура, персонаж собственной защиты. Но ведь это относится не только к Лужину. Все остальные герои точно так же становятся жертвами собственной защиты. Особенно хорошо это видно на примере эмигрантов, наделяющих берлинские домишки иллюзорным русским духом. Кажется, что в этом пространстве и в этом времени сумасшествие становится обыденностью.
Погружаться в этот роман можно бесконечно. Владимиру Набокову удалось создать единственный в своем роде шедевр шахматно-литературной композиции, где в каждой главе спрятан свой остроумный ход. И в этой "сложной, сложной махине" передать такие страшные вещи как неуловимость времени и призрачность человеческого существования.
"Александр Иванович, Александр Иванович!" -- заревело несколько голосов. Но никакого Александра Ивановича не было.
А была лишь фигура, вышедшая за край бесконечной шахматной доски.459
