Рецензия на книгу

• 

  Krysty-Krysty15 декабря 2015 г.

  Большинство книг для меня - это путешествие по другим вселенным. Насколько полное погружение получается, зависит от мастерства автора. Насколько мне уютно или интересно в том мире, зависит от многочисленных факторов, личных тараканов и опять же - мастерства автора.
  Эртель взял меня из моей действительности и мягко поставил в другой мир, свой мир. Где я?.. Когда я?.. Оглядываюсь. Хотя в числах напрашивается определение "конец 19 в.", это еще не совсем он. Ведь конец 19 - начало 20 в. - особенный взрывной период, перед нами же тишь застоя (тишь перед бурей?..). Совсем недавно отменили крепостное право, ни господа, ни рабы еще не привыкли к новым отношениям. Техническая революция кажется далекой. Протестные движения очень вялые. Россия старая, перед ней еще столько открытых дорог...

  Я в Петербурге в гостях у семейства Гардениных. Ага! Меня ждут истории вроде Достоевского или Крестовского?.. Средняя российская аристократия, их привычки, характеры... Знакомлюсь с главными персонажами: барыня, ее сын-барчук, дочь - экзальтированная (припадочная?) девица (о! читала Достоевского и перевпечатлилась), упоминается сын бывшего крепостного конюшего Ефрема, который нарушил традиции, ушел из деревни и поступил на врача в университет (ага! обязательно произойдет пересечение). Через зимний Петербург проступает образ бывшей крепостной гарденинской деревни... Кажется, нас познакомили с действующими героями и начинается какое-то действие: Лиз, катаясь по городу, подбирает, пожалев, какую пьяную бабу, ну теперь будет...
  И тут автор подхватывает меня из Петербурга и переставляет в гарденинскую деревню. Я искренне подумала, что это для сохранения интриги, что городская и деревенская части теперь будут чередоваться (ну интересно же, чем закончился переполох в господском доме). Ничего подобного. С первыми знакомыми мы должны теперь расстаться надолго, а в Петербург больше вообще не вернемся (а я, чувствуя себя немного обманутой, буду упорно ждать возвращения)!

  Автор перемещает меня в деревню - и меня окружают какие-то страшные мужики, которые болтают на почти непонятном языке... Нет, правда, чтобы понять этот русский, приходится порядком напрягаться! Много диалектизмов, междометий, элиптизмов, просторечий, имена путаются (Ефрем, Ефим, Федотка...). А образы, характеры... интересно, сколько у них типичного, а сколько особенного?.. Писатель, рисуя самый яркий образ, все равно рисует типичный портрет своего современника или?..
  Автор совсем бросил меня, его почти не видно, не слышно. Зато его герои меняются передо мной, словно на шумной ярмарке. И каждый своим характерным говорком старается рассказать свою историю (конюший, ездок, сын старосты, сельчане), это и простая речь в диалоге или монологе, и скрыто простая (автор берет на себя роль персонажа), и, например, письма Ефрема - "студента Императорской академии"... Герои живые, далеко не всегда привлекательные, непонятные, трудно пробираться в этой чужой толпе... свыкнуться с ними не так просто, но в конце концов интерес растет.

  Слушаю пьяные исповеди купца Рукодеева, немного морщусь от пьяного духа, но и жалко купца, он Дарвина читал, у него библиотека богатая, он и сыну управителя Николаю покровительствует, книги дает.
  Умиление вызывают деревенские евангелисты. Я и не знала, что в России 19-го действительно читали Евангелие, так читали, чтобы с легкостью современных протестантов оперировать цитатами, рассуждать, спорить над толкованием, жить согласно ему. Иван Федотыч - настоящий Божий человек, возможно, святой. Его изложение истории Фауст[ин]а [Премудрого] - это просто милота. А история его любви, его брак с дочерью умершей любимой достойна народной баллады или сказания.

  Наиболее близким кажется Миколка - сын управителя, очевидно, автобиографический герой (читай жизнеописание Эртеля). Что-то диккенсовское ощущается в ироническом рассказе об этом юноше (от его имени?), наивном, иногда смешном в буре эмоций, который так хочет казаться взрослым и солидным, выглядит же неуклюжим, но симпатичным в своей искренности и неопытности.
  Под сильной отцовской рукой трудно приобрести собственное мышление, Николай еще только пытается думать, он - мягкое тесто, которое жизнь еще и не мяла как следует в мозолистых руках, не то, чтобы вылепить пряничек.
  

  
  Было похоже на то, если бы горел огонь позади стеклянной призмы и все, что освещалось этим огнем, переливало бы фантастическими красками и очертаниями, и вдруг унесли бы призму… В душе Николая совершалась именно такая перемена того, чем освещается жизнь, — перемена сознания. Полог не весь был отдернут, отворотился только край полога, юность еще не кончила свою игру, не закрыла свои чем-то сказочным дразнящие перспективы, но за всем этим уже вставало что-то суровое, внушающее заботы и беспокойство, внушающее глубокую грусть.

  Что может закоротить в голове молодого парня, который за один вечер говорит с благочестивым крестьянином-евангелистом, купцом-дарвинистом и другом, который во тока шо укротил "хозяина"-хлевника... Николай умиляется церковной великопостной атмосферой, очертя голову под впечатлением от свободомыслия собеседника съедает скоромную яичницу, а потом дает деру от пригреженной деревенской ведьмы... Что вырастет из такой смеси язычества, христианства и атеистичности... (не забудем и про гормоны, которые порождают влюбленности и притяжения).

  С одной стороны, быт показан открыто: убогость обстановки сельчан, примитивность ухаживаний, свободные нравы, пьянки купца. Из-за честного и неприукрашенного изображения можно подумать, что в книге вообще нет положительных персонажей, таких, "романных", очень все реалистичные. "Прогрессивный студент" Ефрем осознает, что вышел из своего народа, перестал быть одним из них и нечего ему дать этим людям, которых он жалеет, но и смотрит на которых уже сверху. Начитанная хорошая барышня Лиза также сочувствует своим бывшим крепостным, осознает равенство людей, но из-за эмоциональности (экзальтированности), неоформленности мыслей кажется "взбалмошной" и романтизированной, недаром Ефрем иронично пишет о ней: "Я ничего не имел против того, чтоб нервическая юница получила надлежащую встрепку, — терпеть не могу этого истерического визга! — но при взгляде на амазонку что-то сочувственное во мне шевельнулось". Разве что эпилог рисует утопическую, счастливую едино правильную дорогу народничества (самообразование + простота жизни + мелкие будничные добрые дела, направленные на научение крестьянства).
  С другой стороны, автор остается верен хорошим манерам и скрадывает прямой мат и неприглядные стороны жизни, называет эвфемистично.
  

  
  ...кузнец Ермил... обладал даром сквернословить с необыкновенною изысканностью...
  Первенство Ермила было утверждено года два тому назад, когда в застольной, при громком хохоте и одобрительных криках всей дворни, он имел состязание с Демидычем.
  Состязание происходило по всем правилам: разгоряченные слушатели бились об заклад; для счета и наблюдения были избраны почетнейшие лица из присутствующих: конюх Василий, старший ключник Дмитрий и кучер Никифор Агапыч. Нелицеприятные судьи с серьезнейшим видом взвешивали каждое сквернословие, обсуждали его со стороны едкости, силы, оригинальности, отвергали, если оно не соответствовало назначению; состязание происходило в форме ругани между Демидычем и Ермилом, имело личный, так сказать, полемический характер, требовало язвительных и верных определений. В конце концов Ермил обрушил на Демидыча сто тридцать восемь безусловно сквернейших ругательств, между тем как Демидыч мог возразить ему только девяноста тремя, да и то не безусловно сквернейшими.
  Но, будучи таким победоносным в непристойных изражениях, кузнец Ермил совершенно не умел говорить обыкновенным человеческим языком. О самых простых вещах он принужден был изъясняться скверными словами. Но так как запаса их все-таки не хватало на выражение всех понятий, свойственных кузнецу Ермилу, то он ухитрялся придавать одному и тому же ругательному слову многообразнейшее значение: в одном случае оно означало негодование, в другом — презрение, в третьем — нежность, похвалу, льстивость и так далее без конца.

  Хотя основной слой романа реалистичный, бытовой, есть и несколько приключенческих интриг. Я по-настоящему распереживалась за конные скачки, за надежду Гардениных коня Кролика, победит ли он, выживет ли, ждет ли его блестящее будущее?..
  Интересно было, как сложится в конце концов судьба Миколки. Кто станет спутницей его жизни, простая деревенская девушка, хитрая купеческая дочка, пылкая (до времени) учительница?.. Не знаю, способен ли кто угадать это, я очень удивилась развязке.
  Немного романтизма добавляет линия Лиз и Ефрема. Хотя она вовсе не штампованная, вторичная, чуть ироничная, немного трагичная:
  

  
  О любви они никогда не говорили. Они говорили о Спенсере, о Луи Блане, о Марксе, о том, что делается на Руси и что нужно делать тем, в ком не пропала еще совесть, не истреблен стыд…

  Живые герои - это большой плюс Эртеля, но и минусом книги я назвала бы именно распыление персонажей (а также отсутствие объединяющей сюжетной линии, хотя можно считать, что это образ Миколки): подробности и детали, меткие и "интимные", вводят в заблуждение, я выбирала для себя "главного" героя, полагая, что именно на нем следует сосредоточить внимание, - и ошибалась. Возникали новые "главные" герои, рассказ переключался на них с таким жаром, сочувствием, такими важными деталями и языковыми особенностями... и снова переключался... "Галерея" характеров - этот штамп чрезвычайно метко подходит к эртэлевской книге: вот ты впечатлен живым взглядом с портрета, рассмотрел пылинку на плече, поверил, что слышишь мысли... и вынужден быстрее переходить к новой картине.
  Мне не сразу стало уютно среди героев Эртеля, было трудно прижиться в его книге, но в конце концов я почувствовала себя там если не совсем своей, то и не чужой абсолютно. Путешествие удалось.

  Па-беларуску, як заўсёды...

  тут...

  Большасць кніг для мяне - гэта падарожжа па іншых сусветах. Наколькі поўнае паглыбленне атрымліваецца, залежыць ад майстэрства аўтара. Наколькі мне ўтульна або цікава ў тым сусвеце, залежыць ад безлічы чыннікаў, асабістых кузурак і зноў жа - майстэрства аўтара.
  Эртэль узяў мяне з маёй рэчаіснасці і мякка паставіў у іншы свет, свой свет. Дзе я?.. Калі я?.. Азіраюся. Хоць лічбава напрошваецца акрэсленне "канец 19 ст.", гэта яшчэ не зусім ён. Бо канец 19 - пачатак 20 ст. - вельмі асаблівы выбухны перыяд, перад намі ж ціша застою (ціша перад бурай?..). Зусім нядаўна адмянілі прыгоннае права, ні паны, ні рабы яшчэ не прывыклі да новых стасункаў. Тэхнічная рэвалюцыя падаецца яшчэ далёкай. Пратэставыя рухі вельмі вялыя. Расія старая, перад ёй яшчэ столькі адкрытых дарог...

  Я ў Пецярбургу ў гасцях у сямейства Гардэніных. Ага! Мяне чакаюць гісторыі кшталту Дастаеўскага або Крастоўскага?.. Сярэдняя расейская арыстакратыя, іх звычкі, характары... Знаёмлюся з галоўнымі персанажамі: барыня, яе сын-барчук, дачка - экзальтаваная (прыпадачная?) дзяўчына (о! чытала Дастаеўскага і пераўразілася), згадваецца сын былога прыгоннага стаеннага Яфрэма, які парушыў традыцыі, сышоў з вёскі і паступіў на лекара ва ўніверсітэт (ага! абавязкова адбудзецца перасячэнне). Праз зімовы Пецярбург праступае вобраз былой прыгоннай гардэнінскай вёскі... Здаецца, нас пазнаёмілі з дзейнымі героямі і пачынаецца нейкае дзеянне: Ліз, катаючыся па горадзе, падбірае, пашкадаваўшы, нейкую п'яную бабу, ну цяпер будзе...
  І тут аўтар падхоплівае мяне з Пецярбурга і перастаўляе ў гардэнінскую вёску. Я шчыра падумала, што гэта для захавання інтрыгі, што гарадская і вясковая часткі цяпер будуць чаргавацца (ну цікава ж, чым закончыўся пярэпалах у гасподскім доме). Нічога падобнага. З першымі знаёмцамі мы развітаемся надоўга, а ў Пецярбург больш увогуле не вернемся (а я, пачуваючыся крыху падманутай, буду ўпарта чакаць вяртання)!

  Аўтар перамяшчае мяне ў вёску - і мяне атачаюць нейкія страшныя мужыкі, якія балбочуць на амаль незразумелай мове... Не, праўда, каб зразумець гэтую рускую, даводзіцца добра-такі напружвацца! Багата дыялектызмаў, выклічнікаў, эліптызмаў, прастамоўя, імёны блытаюцца (Яфрэм, Яфім, Фядотка...). А абліччы, а характары... колькі ў іх тыповага, а колькі адметнага?.. Пісьменнік, малюючы самы яркі вобраз, усё адно малюе тыповы партрэт свайго сучасніка ці?..
  Аўтар кінуў мяне, яго амаль не відаць, не чуваць. Затое ягоныя героі змяняюцца, нібы на шумным кірмашы. І кожны сваёй характэрнай гаворкай стараецца апавесці сваю гісторыю (стаенны, яздок, старастаў сын), гэта і простая мова ў дыялогу ці маналогу, і прыхавана простая, і, напрыклад, лісты Яфрэма - "студэнта Імператарскай акадэміі"... Героі жывыя, далёка не заўсёды прывабныя, незразумелыя, цяжка прабірацца ў гэтым чужым натоўпе... звыкнуцца з імі не так проста, але ўрэшце цікавасць расце.

  Слухаю п'яныя споведзі купца Рукадзеева, троху гіджуся выпівохі, але ж і шкада яго, ён Дарвіна чытаў, у яго бібліятэка багатая, ён і сынам аканома Міколам апякуецца, кнігі дае.
  Замілаванне выклікаюць вясковыя евангелісты. Я ж і не ведала, што ў Расіі 19-га сапраўды чыталі Евангелле, так чыталі, каб з лёгкасцю сучасных пратэстантаў апераваць цытатамі, разважаць, спрачацца над тлумачэннем, жыць згодна з ім. Іван Фядотыч - сапраўдны Божы чалавек, магчыма, святы. Ягоны пераказ гісторыі Фауст[ін]а [Наймудрага] - гэта проста замілаванне. А гісторыя ягонага кахання, ягонага сужэнства з дачкой каханай вартая народнай балады ці падання.

  Найбольш блізкім падаецца Міколка - сын аканома, відавочна, аўтабіяграфічны герой (чытай жыццяпіс Эртэля). Нешта дзікенсаўскае адчуваецца ў іранічным аповедзе пра (ад імя?) гэтага юнака, наіўнага, часам смешнага ў буры эмоцый, які так хоча падавацца дарослым і паважным, выглядае ж нязграбным, але сімпатычным у сваёй шчырасці і недасведчанасці.
  Пад моцнай бацькавай рукой асабліва свайго розуму не прыдбаеш, Мікола яшчэ толькі спрабуе думаць, ён - мяккае цеста, якога жыццё яшчэ і не памяла як след у мазалістых руках, не тое, каб вылепіць пернічак.
  

  
  Было похоже на то, если бы горел огонь позади стеклянной призмы и все, что освещалось этим огнем, переливало бы фантастическими красками и очертаниями, и вдруг унесли бы призму… В душе Николая совершалась именно такая перемена того, чем освещается жизнь, — перемена сознания. Полог не весь был отдернут, отворотился только край полога, юность еще не кончила свою игру, не закрыла свои чем-то сказочным дразнящие перспективы, но за всем этим уже вставало что-то суровое, внушающее заботы и беспокойство, внушающее глубокую грусть.

  Што можа перасмыкнуць у галаве маладога хлопца, які за адзін вечар гамоніць з набожным селянінам-евангелістам, купцом-дарвіністам ды сябрам, які во тока што ўтаймаваў хлеўніка... Мікола замілоўваецца царкоўнай велікапоснай атмасферай, на злом галавы пад уражаннем ад вальнадумнага суразмоўцы з'ядае скаромную яечню, а тады дае дзёру ад прымроенай вясковай ведзьмы... Што вырасце з такой ядранай сумесі паганства, хрысціянства і атэістычнасці... (не забудземся і на гармоны, якія спараджаюць закаханасці ды поцягі).

  З аднаго боку, побыт паказаны адкрыта: убогасць быту вяскоўцаў, прымітыўнасць заляцанняў, свабодныя норавы, п'янкі купца. Па шчырасці і непрыхарошанасці малюнку можна падумаць, што ў кнізе ўвогуле няма станоўчых персанажаў, такіх, "раманных", надта ўсе рэалістычныя. "Прагрэсіўны студэнт" Яфрэм усведамляе, што выйшаў з свайго народу, перастаў быць адным з іх і яму няма, чаго даць гэтым людзям, якіх ён шкадуе, але і глядзіць на якіх ужо зверху. Начытаная добрая барышня Ліза таксама шкадуе сваіх былых прыгонных, усведамляе роўнасць людзей, але праз эмацыйнасць (экзальтаванасць), неаформленасць думак падаецца "взбалмошной" і рамантызаванай, нездарма Яфрэм іранічна піша пра яе: "Я ничего не имел против того, чтоб нервическая юница получила надлежащую встрепку, — терпеть не могу этого истерического визга! — но при взгляде на амазонку что-то сочувственное во мне шевельнулось".
  З другога боку, аўтар застаецца верны добрым манерам і прыхоўвае наўпросты мат ды непрывабныя бакі жыцця, называе эўфемістычна.
  

  
  ...кузнец Ермил... обладал даром сквернословить с необыкновенною изысканностью...
  Первенство Ермила было утверждено года два тому назад, когда в застольной, при громком хохоте и одобрительных криках всей дворни, он имел состязание с Демидычем.
  Состязание происходило по всем правилам: разгоряченные слушатели бились об заклад; для счета и наблюдения были избраны почетнейшие лица из присутствующих: конюх Василий, старший ключник Дмитрий и кучер Никифор Агапыч. Нелицеприятные судьи с серьезнейшим видом взвешивали каждое сквернословие, обсуждали его со стороны едкости, силы, оригинальности, отвергали, если оно не соответствовало назначению; состязание происходило в форме ругани между Демидычем и Ермилом, имело личный, так сказать, полемический характер, требовало язвительных и верных определений. В конце концов Ермил обрушил на Демидыча сто тридцать восемь безусловно сквернейших ругательств, между тем как Демидыч мог возразить ему только девяноста тремя, да и то не безусловно сквернейшими.
  Но, будучи таким победоносным в непристойных изражениях, кузнец Ермил совершенно не умел говорить обыкновенным человеческим языком. О самых простых вещах он принужден был изъясняться скверными словами. Но так как запаса их все-таки не хватало на выражение всех понятий, свойственных кузнецу Ермилу, то он ухитрялся придавать одному и тому же ругательному слову многообразнейшее значение: в одном случае оно означало негодование, в другом — презрение, в третьем — нежность, похвалу, льстивость и так далее без конца.

  Хоць асноўны пласт рамана рэалістычны, побытавы, ёсць некалькі прыгодніцкіх інтрыг. Я дапраўды расперажывалася за конныя скачкі, за надзею Гардэніных Кроліка, ці пераможа ён, ці выжыве, ці чакае яго бліскучая будучыня?..
  Цікава, як складзецца ўрэшце лёс Міколкі. Хто стане спадарожніцай ягонага жыцця?.. Не ведаю, ці здольны хто ўгадаць гэта, я вельмі здзівілася развязцы.
  Троху рамантызму дадае лінія Ліз і Яфрэма. Хоць яна зусім не штампаваная, другасная, крыху іранічная, крыху трагічная:
  

  
  О любви они никогда не говорили. Они говорили о Спенсере, о Луи Блане, о Марксе, о том, что делается на Руси и что нужно делать тем, в ком не пропала еще совесть, не истреблен стыд…

  Жывыя героі - гэта вялікі плюс Эртэля, але і мінусам кнігі я назвала б менавіта распыленне персанажаў: падрабязнасці і дэталі, трапныя і "інтымныя", уводзяць у зман, я абірала для сябе "галоўнага" героя, мяркуючы, што менавіта на ім варта засяродзіць увагу, - і памылялася. Узнікалі новыя "галоўныя" героі, аповед пераключаўся на іх з такім імпэтам, спрачуваннем, такімі важнымі дэталямі і моўнымі асаблівасцямі... і зноў пераключаўся... "Галерэя" характараў - гэты штамп надзвычай трапна пасуе да эртэлеўскай кнігі: вось ты ўражаны жывым позіркам з партрэта, рагледзеў пылінку на плячы, паверыў, што чуеш думкі... і змушаны хутчэй пераходзіць да новай карціны.
  Мне не адразу стала ўтульна ў кнізе Эртэля, было цяжка прыжыцца ў ягоным свеце. Але ўрэшце я адчула сябе там калі не зусім сваёй, то і не чужой абсалютна. Падарожжа атрымалася.

  16

  130