Рецензия на книгу

• 

  truten0424 февраля 2026 г.

  Русский Вальтер Скотт

  Закончил роман «Ледяной дом» И. И. Лажечникова - во многом удивительный текст. Прежде всего поражает язык, на котором он написан: хотя Лажечников был современником Пушкина, его стиль остаётся по‑прежнему до‑пушкинским. В этом и заключается особая прелесть, я всякий раз получаю удовольствие от чтения текстов, написанных в такой манере.
  

  Недаром Лажечникова нередко называли «русским Вальтером Скоттом»: подобно шотландскому мастеру исторического романа, он виртуозно воссоздаёт дух ушедшей эпохи, сплетая художественный вымысел с достоверными историческими деталями.
  

  Действие романа разворачивается в Санкт‑Петербурге в последние годы правления Анны Иоанновны. В центре сюжета — противостояние двух политических партий: сторонников Волынского и приверженцев Бирона, причём одна из сторон неизбежно окажется проигравшей. Роман насыщен дворцовыми интригами и тёмными закулисными играми.
  

  Особенно ярко автор изображает эпоху бироновщины — время засилья иноземцев при дворе, произвола и жестоких забав. Лажечников с пугающей достоверностью рисует картины придворных развлечений, граничащих с издевательством: именно в этом контексте разворачивается и главная «забава» — свадьба в ледяном доме. Это событие, ставшее символом бесчеловечной прихоти власть имущих, описано настолько ярко, что буквально встаёт перед глазами читателя.
  

  Примечательно, как Лажечников изображает сам Санкт‑Петербург. Это город, от которого почти ничего не осталось: на момент повествования ему ещё не исполнилось и сорока лет, а потому многие из описанных зданий давно разрушены или перестроены. Мы не сможем, подобно героям Достоевского, исследовать этот Петербург — пройтись по тем же мостовым, заглянуть в те же дворы, ощутить ту же атмосферу. Лажечников дарит нам уникальную возможность увидеть столицу империи такой, какой она была в своей ранней, почти младенческой стадии — с ещё не устоявшимся обликом, с деревянными постройками вместо будущих каменных громад, с ландшафтом, лишь намекающим на будущий имперский блеск.
  

  В романе оживают уже ушедшие в прошлое детали быта: придворные шуты‑карлики, чернокожая прислуга и тому подобное. Описание города заметно отличается от того, что мы привыкли встречать у других авторов — например, у Гоголя или Пушкина.
  

  Интересен и выбор персонажей. Одна из главных героинь — цыганка, что отражает распространённую в ту эпоху тенденцию к романтизации цыганского образа жизни. Эта черта прослеживается, к примеру, в новелле Проспера Мериме «Кармен» или в пушкинской поэме «Цыганы». В «Ледяном доме» цыганка играет ключевую роль в судьбе остальных героев — именно она запомнилась мне больше всего.
  

  Любопытно сопоставить «Ледяной дом» с другим романом Лажечникова — «Басурман». В обоих произведениях прослеживается важная для романтизма сюжетная закономерность: главные герои погибают в финале из‑за любви. Эта трагическая развязка не случайна — она подчёркивает ключевую роль чувства в романтической эстетике. Без любви, столь всепоглощающей и роковой, романтизм попросту не может существовать: именно она становится той силой, что движет судьбами персонажей и придаёт повествованию особую эмоциональную напряжённость.
  

  При этом единственное, что меня серьёзно смутило, — образ Василия Кирилловича Тредиаковского. Этот выдающийся деятель, заложивший основы русской литературы (автор «Телемахиды», введший в обиход гекзаметр, переводчик 26 томов исторических сочинений с французского), представлен в романе едва ли не придворным лизоблюдом — корыстолюбивым, падким на деньги и не чурающимся излишнего возлияния. Такое упрощение исторической фигуры кажется мне неоправданным: художественный вымысел, конечно, вправе отступать от документальной точности, но столь однобокое изображение человека, внёсшего колоссальный вклад в развитие отечественной словесности, выглядит по меньшей мере спорным.
  

  Несмотря на историческую основу, роман не следует воспринимать как достоверный документальный источник: это художественное произведение, созданное почти сто лет спустя сквозь призму романтизма.
  

  
  

  4

  29