Рецензия на книгу

• 

  Vary_3 февраля 2026 г.

  «Роман без вранья»? «Вранье без романа?» Или просто литературное произведение?

  Через год после смерти Есенина, Мариенгоф, который когда-то был другом поэта, но позже рассорился с ним, издает свой «Роман без вранья». Сам он позиционирует роман как воспоминания о Есенине.
  На самом деле это никакой не роман, конечно. Это хорошо написанный сборник зарисовок воспоминаний. Не всегда в хронологическом порядке, но довольно образным, красочным языком. Читать было легко, интересно. Но ввиду того, что произведение все ж биографическое, хотелось бы разобраться в наличие пресловутого «вранья».
  Читая книгу, я открывала много статей и воспоминаний других современников. Почему-то у многих все сводится к двум полярностям: Есенин был абьюзером-алкоголиком-эгоистом// добрым светлым и прекрасным человеком. И очень мало усредненных точек зрения, например, «трезвым был хорошим, пьяным – дураком». Мне почему-то проще было б поверить именно в такой вариант. Потому что за что-то же его любили. Много людей. Более того, это признает и Мариенгоф. Правда, на всякий случай, уточняет, что сам Есенин этого не заслуживал, т.к никого не любил.
  «Отсюда его огромное обаяние.
  Обычно любят – за любовь. Есенин никого не любил, и все любили Есенина».
  Весь роман эта тенденция сохраняется, вроде как автор пытается нам рассказать о друге. Но почему-то тоном старшего и умудренного опытом товарища, а далеко не равного. И да, я могу ошибаться, но во многих фразах мне видится все ж зависть или неприязнь.
  Вот воспоминание о первой встрече. Вроде бы все хорошо, но сделаем акцент на глаза.

  
  «Завиток придавал ему схожесть с молоденьким хорошеньким парикмахером из провинции. И только голубые глаза (не очень большие и не очень красивые) делали лицо умнее: и завитка, и синей поддевочки, и вышитого, как русское полотенце, ворота шелковой рубашки».

  А вот здесь в контексте вообще прозвучало так, будто Есенин всю жизнь гнался за славой и только благодаря самоубийству ее обрел.

  
  «Много с тех пор утекло воды. В бахрушинском доме работает центральное отопление; в доме Нирнзее газовые плиты и ванны, нагревающиеся в несколько минут, а Есенин на другой день после смерти догнал славу».

  Такие воспоминания далеко не все. Есть действительно светлые и теплые. Но во многих Мариенгоф делает акценты на плохих качествах. Это тем более странно, что он пишет о недавно умершем хоть и бывшем, но друге.
  Несколько моментов, которые заставляют задуматься:
  Мариенгоф пишет, что Есенин плохо относился к своей семье:
  «Денег в деревню посылал мало, скупо, и всегда при этом злясь, и ворча. Никогда по своему почину, а только — после настойчивых писем, жалоб и уговоров… начинал советоваться, как быть с сёстрами — брать в Москву учиться или нет… Может быть, и насовсем оставить в деревне… мало-де радости трепать юбки по панелям и делать аборты. — Пусть уж лучше хлев чистят да детей рожают. (…) Сестёр же своих не хотел везти в город, чтобы, став «барышнями», они не обобычнили его фигуры»
  Но при этом нигде не пишет, что в результате Есенин забрал в Москву обеих. Пусть и не к себе, а к Бениславской. Не пишет Мариенгоф и том, что, находясь заграницей, Есенин в письмах просил Мариенгофа помочь материально Кате. (Читала, что ей причиталась доля Есенина из «Стойла Пегаса» в это время, но информацию не проверяла). В любом случае, это не сильно пересекается с тем отношением к сестре, которое описал Мариенгоф.
  Второй момент – это отношение к Зинаиде Райх. По книге у меня создалось стойкое ощущение, что Есенин вел себя с ней как последняя сволочь (у меня нет причин этому не верить, будем объективны, богема того времени вообще не близка мне по поведению: все друг другу изменяли, потом дружили новыми семьями после предательств), но вот сам Мариенгоф пишет в этой книге о Зинаиде очень тепло и с пониманием. Эгоистичное подростковое Есенинское «не хочу видеть сына», «поговори с Зиной за меня, скажи, что я хочу расстаться» и такое взрослое мужское Мариенгофа «это же твой сын». Я прямо мысленно пожала Анатолию руку, сказала, что он молодец. Все ж приятно такое хорошее отношение к жене друга, когда друг ведет себя с ней непорядочно.
  А потом я прочитала , что мемуарах «Мой век, мои друзья и подруги» Мариенгоф признавался, что не любил Зинаиду Райх. Там он пишет о ней так: «Эта дебелая еврейская дама». «Щедрая природа одарила ее чувственными губами на лице круглом, как тарелка. Одарила задом величиной с громадный ресторанный поднос при подаче на компанию. Кривоватые ноги ее ходили по земле, а потом по сцене, как по палубе корабля, плывущего в качку». По большему счеты, чувства были взаимными, как выяснилось, и Райх, и Айседора тоже не любили Мариенгофа. Это, конечно, не характеризует Мариенгофа с плохой стороны, мне изначально при прочтении казалось, что многое там можно объяснить банальной ревностью «променял друга на юбку», но вот этот момент несоответствия (такой заботливый и понимающий он в одной книге и такая неприязнь в другой) все ж очень удивил. И снова начинаешь сомневаться.

  Впрочем, не будем исключать варианта, что у имажинистов просто любовь к слишком образным средствам выразительности. Вот еще пара примеров ярких и образных описаний:

  
  "Есенин, хитро пожевав бровями свои серые глазные яблоки..."
  "Хлебников сконфузился и покраснел ушами – узкими, длинными, похожими на спущенные рога".

  Что это ярко точно не поспоришь.
  А вот это было действительно красиво:

  
  «Я по-ребячьи запрыгал, захлопал в ладоши и схватил Никритину за кисти рук.
  А из них по капелькам вытекала теплота.
  – Я пойду…
  И она высвободила из моих пальцев две маленькие враждебные льдинки».

  В чем Мариенгофа упрекнуть точно нельзя, так это в сухой речи. Пишет он талантливо. Один эпизод с Володюхой чего стоит. Помещу его под спойлер. Здесь и эмоции, и написание, и срез эпох. Когда коротко, но страшно. Наверное, этот эпизод впечатлил больше, чем большая часть книги.

  «И еще одна подобная же улыбка, как заноза, застряла у меня в памяти.
  Во дворе у нас жил водопроводчик. Жена его умерла от тифа. Остался на руках неудачливый (вроде как бы юродивенький) мальчонка лет пяти.
  Водопроводчик все ходил по разным учреждениям, по детским домам пристраивать мальчика.
  Я при встречах интересовался:
  – Ну как – пристроили Володюху?
  – Обещали, Анатолий Борисович, в ближайшем будущем. В следующий раз сообщал:
  – Просили наведаться через недельку. Или:
  – Сказали, чтоб маненько повременил. И все в том же духе.
  Случилось, что встретил я водопроводчика с другим ответом:
  – Пристроил, Анатолий Борисович, пристроил моего Во лодюху.
  И с тою же улыбкой – в ласковости своей хорошо мне знакомой – рассказал, каким образом пристроил; взял на Ярославском вокзале билет, сел с Володюхой в поезд, а в Сергееве, когда мальчонка заснул, тихонько вышел из вагона и сел в поезд, идущий в Москву.
  А Володюха поехал дальше»

  Вторым жутким моментом стало посещение Есенина в больнице. Вообще необычайно грустно, когда человек погибает. Когда губит себя сам - еще страшней.
  В книге Мариенгоф довольно подробно рассказывает о молодых бесшабашных четырех годах совместного проживания. Но очень мало дает информации о причинах расхождения.
  Многие пишут, что это роман о дружбе. Я, к сожалению, именно дружбы тут не увидела. Я увидела двух молодых людей, занятых общим делом. На какое-то время их свела судьба, они вместе жили. Но стали ли они близкими? Какой бы я ни была, я бы не хотела, чтобы после моей смерти близкий мне человек делал мои недостатки достоянием общественности. И вроде бы я рада, что могу больше прочитать и узнать о поэте, но чисто по-человечески, таких воспоминаний о знакомом не оценила б. С другой стороны, при всех разборах правды и вымысла, нужно помнить, что это и не мемуары. А в романе можно писать всякое. Здесь Мариенгоф подстраховался.
  Где-то на этих размышлениях мне стало интересно, как современники оценили роман. Они явно знали больше нашего.
  В предисловии ко второму изданию А. Мариенгоф рассказал о той реакции, которую вызвала книга в 1920-е годы.
  «Николай Клюев при встрече, когда я протянул руку, заложил за спину и сказал — Мариенгоф! Ох, как страшно!
  Покипятился, но недолго чудеснейший Жорж Якулов. Почем-Соль (Григорий Романович Колобов — товарищ мой по пензенской гимназии) оборвал старинную дружбу. Умный, скептический Кожебаткин (издатель «Альционы») несколько лет не здоровался.
  Совсем уж стали смотреть на меня волками Мейерхольд и Зинаида Райх. Но более всего разогорчила меня Изадора Дункан, самая замечательная и самая по-человечески крупная женщина из всех, которых я когда-либо встречал в жизни. И вот она — прикончила добрые отношения..».
  М. Горький писателю Лухотину о романе высказался так: «Не ожидал, что «Роман» Мариенгофа понравится Вам, я отнёсся к нему отрицательно. Автор — явный нигилист, фигура Есенина изображена им злостно, драма — не понята».
  Тот случай, когда я могу только согласиться с Горьким. Для меня фигура Есенина изображена все ж «злостно». Однако мне хочется верить, что это изображение было скорее подсознательным. А на самом деле автор верил в то, что писал.
  Резюмирую. Мариенгоф хороший прозаик. Не нужно было ему тягаться в стихах с Есениным. Нужно было садиться и писать прозу. Глядишь, и не поссорились бы.

  27

  74