Рецензия на книгу

• 

  RainLady2 февраля 2026 г.

  Плохих народов не бывает,
  бывают лишь плохие люди.

  Тема № 1. Переселение детдомовцев из разных мест Подмосковья и Москвы на Кавказ и одновременно, выселение коренных жителей Кавказа - чеченцев, в Сибирь. Больная тема. И невозможно оправдать ни русских, ни кавказцев - концов уже не найдешь, даже при всём желании. Просто не могу понять, с какой стати, кто-то распорядился жизнями - изгнал не только взрослых мужчин, но и женщин и, самое тяжкое, детей с обжитых домов:

  
  "Но об одном, что видел тут, на станции, он промолчал. О странных вагонах на дальнем тупике за водокачкой. На те вагоны он набрел случайно, собирая вдоль насыпи терн, и услыхал, как из теплушки, из зарешеченного окошечка наверху кто-то его позвал. Он поднял голову и увидел глаза, одни сперва глаза: то ли мальчик, то ли девочка. Черные блестящие глаза, а потом рот, язык и губы. Этот рот тянулся наружу и произносил лишь один странный звук: "Хи". Колька удивился и показал ладонь с сизоватыми твердыми ягодами: "Это?" Ведь ясно же было, что его просили. А о чем просить, если, кроме ягод, ничего и не было.
  – Хи! Хи! – закричал голос, и вдруг ожило деревянное нутро вагона. В решетку впились детские руки, другие глаза, другие рты, они менялись, будто отталкивали друг друга, и вместе с тем нарастал странный гул голосов, словно забурчало в утробе у слона.
  Колька отпрянул, чуть не упал. И тут, неведомо откуда, объявился вооруженный солдат. Он стукнул кулаком по деревянному борту вагона, не сильно, но голоса сразу пропали, и наступила мертвая тишина. И руки пропали. Остались лишь глаза, наполненные страхом. И все они теперь были устремлены на солдата.
  А он, задрав голову, показал кулак и привычно произнес:
  – Не шуметь! Чечмеки! Кому говорят! Чтобы ти-хо!"

  Эпизод с кладбищенскими камнями весьма показателен - люди, похоронившие своих предков, пустили корни в эту землю - Они найдут эту дорогу, и каждый из вернувшихся, придя сюда, возьмет камень своих предков, чтобы поставить его на свое место. Они унесут ее всю, и дороги, ведущей в пропасть, не станет...., никогда не станет она чужой, потому что в ней, в этой многострадальной земле покоятся "Дада... Отэц... - Хасан... Дени... Тоита... Вахит... Рамзан... Социта... Ваха..."

  Тема № 2. Беспризорное детство Сашки и Кольки - одиннадцатилетних братьев-близнецов - Кузьменышей.

  Как-то не получается у меня их осуждать. Да и могу ли я, сытая, понять их - вечно голодных? Нет, до конца не могу.

  Я живу в семье, где мне всегда помогут, если что-то случится, вдруг, в моей жизни. Я могу на близких опереться, получить поддержку не только словом, но и делом.

  У братьев этого нет. Они могут рассчитывать только на себя самих.

  Когда я читала "Блокадную книгу", многое поняла о голоде. "Мы хотели жить, животом, грудью, ногами, руками...", говорит автор от лица всех колонистов - только это желание руководит и главенствует. И братья стараются жить, вернее выжить в мире, где они никому не нужны.

  Не могу я их осуждать.

  А еще, понятна их "запасливость впрок" - в той же "Блокадной книге" выжившие люди еще долго не могли ничего выкинуть, часто оставляли и собирали корочки хлеба, не могли позволить себе съесть все, не оставив что-то "про запас". Такова психология голода, и не испытавший его на себе не сможет до конца проникнуться этим.

  Очень жаль Регину Петровну. Очень.

  Жаль колонистов, директора, Сашку...

  Очень тяжело на душе...

  Никогда не приходилось им быть защитниками для других. Только для себя. Оказалось, это приятно.

  Где-то, где-нибудь, в щелочке, трещинке, ямке случайной застрянем... А прольется ласка да внимание – живой водой прорастем.

  Чахлой веточкой прорастем, былинкой, крошечной бесцветной ниточкой картофельной, да ведь и спросу-то нет. Можем и не прорасти, а навсегда кануть в неизвестность. И тоже никто не спросит. Нет, значит, не было. Значит, не надо.

  Возможно ли извлечь из себя, сидя в удобной московской квартире, то ощущение беспросветного ужаса, который был тем сильней, чем больше нас было! Он умножился будто на страх каждого из нас, мы были вместе, но страх-то был у каждого свой, личный! Берущий за горло!

  Я только запомнил, – и эта память кожи, самое реальное, что может быть, – как подгибались от страха ноги, но не могли не идти, не бежать, ибо в этом беге чудилось нам спасение.

  Был холод в животе и в груди, было безумное желание куда-то деться, исчезнуть, уйти, но только со всеми, не одному! И конечно, мы были на грани крика! Мы молчали, но если бы кто-то из нас вдруг закричал, завыл, как воет оцепленный флажками волк, то завыли бы и закричали все, и тогда мы могли бы уж точно сойти с ума...

  Во всяком случае, этот путь, лежавший через смертельную ночь, был нашим порывом к жизни, не осознаваемым нами. Мы хотели жить, животом, грудью, ногами, руками...

  аводили разухабистые уличные, блатные, рыночные (жалостливые), сиротские, инвалидные, лагерные, вокзальные и поездные, колонистские, сибирско-ссыльные, бытовые, одесские – воровские (жестоко-сентиментальные), хулиганские, каторжные (из дореволюционных) и некоторые из кино...

  А так мы будем все вместе жить. Ну, как семья все равно... Поняли?

  Нет, про семью братья не поняли. Они этого понять не могли. Да и само слово-то "семья" было чем-то чужеродным, если не враждебным для их жизни.

  Для них и весь мир делился на семейных и несемейных. И эти две половинки были до сих пор несовместимы.

  5

  48