Рецензия на книгу

• 

  reader-1114725231 января 2026 г.

  «Счастливая, счастливая, невозвратимая пора детства! Как не любить, не лелеять воспоминаний о ней? Воспоминания эти освежают, возвышают мою душу и служат для меня источником лучших наслаждений»

  Посвящая год перепрочтению произведений Льва Николаевича, начала с его первых повестей Детство. Отрочество. Юность. Должна, правда, признаться в своем предвзято влюбленном отношении в его творчество, поэтому не берусь даже критиковать. 
  

  Николенька Иртеньев - маленький проказник со своими переживаниями, страхами, обидами, мечтами и зарождающейся философией. 
  

  Здесь невероятно мастерское изложение души человека - прежде всего души ребенка, что усложняет задачу. И анализ личности Львом Николаевичем настолько тонкий, настолько он чувствует каждое шевеление мысли в сознании ребенка, да и вообще человека, если говорить о других его произведениях, что создается впечатление о прочтении скорее исследовательского труда по психологии личностного развития. Хотя и большая часть отечественных классических произведений создает подобное впечатление. Но что хочу отметить, так это гениальную способность писателя вывернуть всю душу наизнанку из человека и, не стесняясь, так просто выложить ее на бумаге:
  

  
  Тщеславие есть чувство самое несообразное с истинною горестью, и вместе с тем чувство это так крепко привито к натуре человека, что очень редко даже самое сильное горе изгоняет его. Тщеславие в горести выражается желанием казаться или огорченным, или твердым; и эти низкие желания, которых мы не признаемся, но которые почти никогда - даже в самой сильной печали - не оставляют нас, лишают ее силы, достоинства и искренности.
  

  
  Только люди, способные сильно любить, могут испытывать и сильные огорчения; но та же потребность любить служит для них противодействием горести и исцеляет их. От этого моральная природа человека еще живучее природы физической. Горе никогда не убивает.

  
  

  
  

  Все же считаю, что повесть подходит скорее не для коротания вечеров, а для вдумчивого погружения. Если школьное чтение вызывало некую скуку, а интерес только отдельными историями, то в зрелом уме уже чувствуется отклик. 
  

  Я поймала себя и на ностальгии в отдельных моментах:
  

  • подсчетах столбов в долгой дороге 
  

  • о переменчивости настроения и абсурдности порой задаваемых вопросов (когда Николенька усердно рисовал синими красками охоту, но задался вопросом в существовании синих зайцев, при том, что все остальное уже нарисовано в синих цветах, а в конечном счете и вовсе ушел спать);
  

  • о борьбе между покорностью авторитету и состраданию к обижаемым. При появлении нового знакомого в компании друзей Иленьки Грапа главный герой пишет о нем: 
  

  «Когда я теперь вспоминаю его, я нахожу, что он был очень услужливый, тихий и добрый мальчик; тогда же мне он казался таким презренным существом, о котором не стоило ни жалеть, ни даже думать»
  

  Но в ситуации со своим «кумиром» Серёжей, когда тот принялся издеваться над Иленькой, Николенька присоединился к брани, и тут же в нем разрождается внутренняя борьба:
  

  «Я не сообразил того, что бедняжка плакал, верно, не столько от физической боли, сколько от той мысли, что пять мальчиков, которые, может быть, нравились ему, без всякой причины, все согласились ненавидеть и гнать его.
  

  Я решительно не могу объяснить себе жестокости своего поступка. Как я не подошел к нему, не защитил и не утешил его? Куда девалось чувство сострадания, заставлявшее меня, бывало, плакать навзрыд при виде выброшенного из гнезда галчонка или щенка, которого несут, чтобы кинуть за забор, или курицы, которую несет поваренок для супа?»
  

  • об излишнем драматизме в «безвыходных» положениях вместо признания вины («То мне приходит в голову, что должна существовать какая-нибудь неизвестная причина общей ко мне нелюбви и даже ненависти…Я должен быть не сын моей матери и моего отца, не брат Володи, а несчастный сирота, подкидыш, взятый из милости… Мне отрадно думать, что я несчастен не потому, что виноват, но потому, что такова моя судьба с самого моего рождения… То я воображаю себя уже на свободе вне нашего дома. Я поступаю в гусары и иду на войну…»)
  

  • о невольном уважении к взрослым, «которое внушали все большие»
  

  • о философии существования только себя («…я сошелся с Шеллингом в убеждении, что существуют не предметы, а мое отношение к ним. Были минуты, что я, под влиянием этой постоянной идеи, доходил до такой степени сумасбродства, что иногда быстро оглядывался в противоположную сторону, надеясь врасплох застать пустоту там, где меня не было»)
  

  • об изменениях в восприятии родителей («Вообще он (отец) понемногу спускается в моих глазах с той недосягаемой высоты, на которую его ставило детское воображение»). 
  

  
  

  3

  21