Рецензия на книгу

• 

  MashaU24 января 2026 г.

  Опыт, который всегда со мной

  Люблю, когда люди чем-то увлечены и пытаются привлечь к своему увлечению всех вокруг. Вот, например, Питер Менделсунд – иллюстратор, художник, дизайнер, имеющий, если верить интернету, образование по специальности «философия» – очень интересуется книгами и тем, как мы их читаем и видим.

  Начинает он с довольно знакомых вещей: как автор через описания и характеристики героев манипулирует вниманием и мнением читателя:

  
  

  Дальше...

  
  

  
  «Авторы книг рассказывают нам истории и рассказывают, как эти истории читать. Я читаю роман и нахожу в нём ряд правил – они касаются не только метода чтения (рекомендации к толкованию), но и способа восприятия и ведут меня через текст (а бывает, что и, закончив книгу, я продолжаю им следовать). Автор учит меня, как воображать, а также когда воображать и в каком объёме»

  Потом Питер Менделсунд – автор и иллюстратор, а потому потенциальный манипулятор в квадрате! – проходится по распространённым суждениям, которые часто выдают автоматически: мол, во время чтения человек словно кино смотрит или чужую жизнь живёт.

  Нет, говорит Питер Менделсунд, в кино мы смотрим на то, как создатели кино прочитали и увидели текст. Во время чтения у нас гораздо меньше информации, она менее последовательна и очень фрагментарна, а мы из этих деталек конструируем что-то самостоятельно. Автор даёт нам раскраску и карандаши, а уж что мы там нараскрашиваем – дело наше. Поэтому и жизнь-то мы в любой книге живём свою, и чтение – не пассивное потребление, а активное соавторство.

  
  «Книга предоставляет нам определённые свободы: во время чтения мы можем свободно мыслить и быть полноправным участником создания (представления) текста» 

  При этом Питер Менделсунд признаёт, что в некоторых случаях особенно важно попытаться приблизиться к замыслу автора, постараться увидеть именно то, что автор показывает, потому что, как он говорит, мои представления о Сталинграде, возникающие в процессе чтения, очевидным образом не равны реальному Сталинграду.

  Но всё, что мы можем, это искать дополнительную информацию, чтобы сузить нашему воображению рамки. Как делают это с нами создатели фильмов, иллюстраций и мультфильмов.

  Для автора, который уверен, что «книга предлагает нам своё содержание в пластичных, изменчивых образах – этого-то мы и хотим. Мы не всегда желаем, чтобы нам что-то показывали», Питер Менделсунд, на мой взгляд, немного борщит с иллюстрацией процесса чтения. То есть, получается, словами он говорит одно, а сам делает другое, и эта нелогичность несколько раздражает. В итоге из-за большого количества разноплановых иллюстраций есть риск постоянно выпадать из чтения (игнорировать их, чтобы изучить  позже, не получится, потому что они вписаны в текст).

  Иногда кажется, что Питер Менделсунд так увлечён своей идеей, так она его сама по себе радует, что он не хочет облекать её в конкретные слова, кружит и порхает поблизости, рисуя её то с одного, то с другого бока. И даже когда он наконец добирается до мысли, с которой ты согласен, это не вызывает много радости. Потому что это же можно было сформулировать гораздо проще.

  
  «В романах (и рассказах) косвенным образом утверждается философское толкование мира. Авторы исходят из онтологических, гносеологических, метафизических посылок (или формулируют их). Один сочинитель полагает, что мир таков, каким кажется, другой теребит и дёргает полотно знакомой нам реальности. Но такова феноменология художественного текста, таков принцип воздействия литературного произведения на восприятие (или, скажем,видение), что читателю открывается истинное мировоззрение писателя»

  О, ну круто, поздравляю.

  Когда мы в школе учимся анализировать текст, у нас есть категория «образ автора». Вот и всё, а вы боялись. Да, я согласна, это действительно ощущается как чудо. Хотя мне кажется, дело не совсем в том, что ты такой крутой чувак и зришь сквозь буквы (хотя читатель крутой чувак, кто ж спорит). Но тут, по-моему, дело скорее в том, что ты ощущаешь присутствие другого человека, его настоящего, а не то, что он изображает в разных обстоятельствах, и вот эта возможность прикоснуться к душе другого и есть настоящее чудо.

  Кроме того, все эти повторяющиеся рассуждения о том, что каждый из нас по-своему читает один и тот же текст, можно было бы легко и просто объяснить через структуру лексического значения слова. Но автор этого не делает. Хотя, если учесть гораздо более сложные слова и теории, к которым он обращается, мог бы. Что подводит к мысли, что его целью был не рассказ о том, что (и почему) мы видим, когда читаем, а погружение читателя в процессе чтения в этот опыт.
  

  
  «В процессе чтения очень часто разные типы восприятия накладываются друг на друга или друг друга замещают, то есть имеет место синестезия. Звук мы видим, цвет слышим, образ обоняем и так далее. <...> (То есть иногда мы путаем картинку и ощущение). Любой поэт скажет вам, что, улавливая ритм, регистр, звукоподражание, слушатель или читатель (который слушает мысленно) осуществляет синестетический перенос. Из слов возникает музыка»

  Только ты радуешься, что вот, добрались наконец-то до сути! – как он кучей картинок опять уводит в сторону.

  Он очень доходчиво объясняет, что синестезия возникает потому, мы не можем воображать цвет или запах, поскольку мы не можем их воспроизвести в памяти. Но потом добавляет, что мы никогда с этим утверждением не согласимся, потому что «мы не можем воспроизвести точную копию мира – факсимиле, и мысль об этом пугает и сбивает с толку». 

  Рискую оказаться в положении Леннона, который как-то под запись заартачился признавать своё родство с обезьянами: «Ну рыбы ещё ладно, но не обезьяны!», – но скажу: вот лично меня в этом вопросе больше "сбивает с толку"  не невозможность воспроизвести, а невозможность осознать, каков он на самом-то деле, мир этот. Если мы все по-разному распознаём цвета и звуки, по-разному определяем тепло и холод, по-разному чувствуем вкус и прикосновение – что именно из этого мы должны воспроизводить-то (и страдать от невозможности сделать это)? Своё личное представление о мире, верно? Ну, меня не напрягает, что одно из миллионов представлений в эти конкретные пять минут не воспроизводится.

  И мне приятна мысль, что одно явление – цвет, например – вызывает одновременно множество ассоциаций, и ни одну из них нельзя назвать цветом. Это в некотором смысле даже романтично, если так можно сказать об отношениях с языком и реальностью. Гелиотроповый – что за цвет? Это холодные от мороза щёки, щёлканье туфелек по паркету, сползающий и щекочущий гольф, предвкушение волшебства, уверенно распрямляющаяся от осознания, что тебя любят, спина; покалывание над ключицей, призрачное эхо в прохладном зале, неловко зацепленная и тянущая висок прядь волос, темнота, за которой яркий свет... – да, всё это и ещё многое. Потому что именно такого цвета была мишура, которую мама пришивала на моё новогоднее платье (ночью, чтобы к утреннику успеть).

  Понятное дело, что у каждого человека свой набор представлений и ощущений. Именно поэтому любопытно понять, как выглядит мир для других. Но, как не забывает напоминать автор, шансов на это мало. И его собственная книга со множеством иллюстраций отлично это демонстрирует, потихоньку, как говорила одна хорошая девушка, "побешивая" структурой текста, манерой изложения и обилием иллюстраций.

  И, возможно, в этом и была идея: создать условия, при которых читатель не сможет плыть по течению. И на контрасте с привычными процессами яснее увидит, как именно он читает. И тогда это – очень хитрый план и отличное воплощение.

  26

  122