Рецензия на книгу

• 

  laonov20 января 2026 г.

  Чеширский кролик (рецензия adagio)

  Когда-то давно, когда деревья были большими, а единороги водились в Московских парках, я сформулировал для себя критерии идеального романа, как бы очерчивающего «лик божества».
  1 —  Чудесное описание природы.
  2 — Чудесное описание рая детства и движений таинственной души ребёнка.
  3 — Соприкосновение с чудесным миром милых животных.
  4 — Соприкосновение с космосом, или, по крайней мере, с иными мирами, прорыв души за «повседневность».
  5 — Тема любви
  6 —  Тема творчества
  7 — Описание такой тайны и чуда, как — роды (У Толстого в Войне и мире и Карениной, или у Достоевского в «Бесах»)
  8 — Описание такого чуда и тайны, как — смерть.

  В романе Апдайка, все эти составляющие были. Книга подходила к концу, но не было лишь одного пункта — смерти.
  Я с грустной улыбкой подумал: а что.. если умру — я?
  Это мой маленький бзик. Мы ведь не задумываемся, что однажды умрём.. а какая книга недочитанная в этот миг будет на нашем ночном столике?
  Грустно, если это будет не Пушкин или Шекспир, а что-то про кишечник или месячные, или бульварный романчик..
  Мне с детства было одинаково стыдно: умершая ли моя бабушка наблюдает за моим подростковым грехом онанизма, хотя я прятался от любопытного призрака бабушки за закрытой дверью и за тёплым стёганным одеялом с дельфинами, или стыдно, что ангелы меня засмеют, что я умер, как бы взяв с собой на небо, как последнее впечатление красоты — какой-нибудь пошлый романчик.
  Впрочем, в романе всё же будет смерть, и так описанная, что побледнеет лицо, сердце и крылья.

  А тут, есть некий момент гармонии: Кролик, беги! — И Саша берёт лезвие в руку, словно ласково вспыхнувший на солнце, билет в рай, и… едет в к звёздам: зайцем.
  Беда в том, что я обещал моему смуглому ангелу, чуду всей моей жизни, с которым я расстался, как тело расстаётся с душой после смерти, что больше не буду кончать с собой из-за неё.
  Но у меня осталось одно утешение: некая нравственная мастурбация смерти. Потому как на этой безумной земле, меня уже ничего не держит, и мне тут больно жить, а умирать мне нельзя.
  Я нашёл выход: иногда, когда мне очень больно, я просто перевязываю запястье бинтом, заворачивая под бинт, словно я странный кулинар-лунатик — вишню или чернику, и сквозь саван бинта проступают пятна моей черничной крови.
  Почти как в песне Одри Хепбёрн: о мой черничный друг, за тобой, хоть на луну..
  Я больше не режу вен, но очень хочется. А так.. разум нежно обманывается, словно всё уже было и я как бы чуточку умер.

  Меня поразило до слёз одно место в романе: мужчина бросил женщину, только что родившую ребёнка
  Она уложила ребёнка спать, и с разорванным сердцем, голая, подошла к ночному окну, ждала любимого, со слезами на глазах, и руками сжимая свои груди, болящие от молока: её груди как бы плакали..
  Мне вдруг стало это очень близко. Не смейтесь только. Молока у меня нет, разумеется, хотя я слышал, что иной раз у мужчин бывает такая аномалия, в горе и сострадании.

  Я даже иногда считаю себя уродом в этом плане: было бы романтично, вот так, как женщина в романе, стоять у ночного окна, голым, тосковать по моему смуглому ангелу, держа в руке её милое ночное письмо, и..  грудь моя истекала бы молоком.
  Не так давно, я даже надрезал свой сосок, и моя грудь истекала капельками крови.
  Романтично, но… в лунном свете — чуточку жутко. Вместо ребёнка, я подносил к груди, письмо смуглого ангела..
  Стало ещё более жутко, я закрыл лицо руками и тихо заплакал.
  

  • Как странно ты читаешь книги, Саша… — слышу я чей-то ласковый голос в темноте.
  • Кто это? — спрашиваю я вслух — Мой ангел хранитель? Бог? Смуглый ангел, это ты? Партизаном-лунатиком, в грядках картошки, подползшая ко мне шизофрения? (тут следует улыбка смуглого ангела, я её вижу даже через 850 км, в Москве).
  • Это я, твоё одиночество, Саша.

    Меня с детства печалит один вопрос: почему люди так не уважают искусство?

  
  Когда мы идём в театр, в оперу, в музей — мы наряжаемся в лучшее платье, наводим изысканный марафет, тратим на это уйму времени, и лишь идя на свидание с книгой… мы позволяем себе небрежность, даже голышом читаем порой.
  Мы не задумываемся даже: а может мне стоит чуточку подготовиться к книге? Что бы лучше её понять?
  С одной стороны, как по мне, смешно и нелепо смотрятся те, кто ради чтения Улисса, читают множество книг о романе.
  Это как подниматься на чудесную гору Фудзи,на заре — с чемоданами и с одышкой.

  Мне милее те туристы-лунатики, которые поднимаются на Фудзи  — в тапочках, в утреннем халатике. Или в чудесной лиловой пижамке, как мой смуглый ангел. Но для этого нужен природный вкус. Или бокальчик вина. Правда, любимая?
  Вот читаю я рецензии на роман Апдайка, и мне становится стыдно. И больно. Как было больно и обидно за подругу, к которой на свидание пришёл человек в помятой маечке и с пивом в руке.
  В идеале, конечно, читатель, входя в храм искусства, наедине с книгой, должен как бы раздеваться: снимать с себя, как в брачную ночь с ангелом (смуглым!!), и женское и мужское: раздеваясь до души!!
  Иначе это будет актом эстетической мастурбации, когда мы читаем, фактически — себя, или «мужское», «женское».
  Хотя и тут можно талантливо «зачитаться».

  Да, перед хорошей книгой, нужно как бы раздеться.
  Смуглый ангел входит ко мне в комнату, вечером.
  

  • Саша! Ты опять, голым… читаешь книгу?
  • Рад тебя видеть, любимая. Ты ревнуешь?
  • Как тебе сказать.. когда ты голым читал Толстого, я не ревновала. Когда ты читал голым — Джейн Остин, я грустно улыбалась.

  
  А сейчас.. когда ты голым читаешь Апдайка, я переживаю за тебя.
  

  • Я и письма твои, читаю.. голым.
  • )

  
  (медленный стриптиз улыбки).

  Судите сами. Сюжет романа Апдайка таков: непутёвый и самовлюблённый мужчина, бросает жену на 7-м месяце беременности и убегает от неё… заводит любовницу, «заделывает» ей ребёночка, и.. сбегает и от неё.
  Для женщины — это сразу, «красный флаг». И какие бы там глубинные смыслы и красоты не были в романе, момент отвращения к герою, будет распространяться и на книгу.
  Поэтому так важно «снять женственное» в себе, как и мужское.
  Потому что и мужчина, во многих случаях, будет «уродовать» текст, но иначе: с кобелиной ухмылочкой, встречая те или иные чеширские порывы души главного героя, его безответственную лёгкость общения с миром и богом, женщиной, жизнью.

  Например, меня поразил один момент в романе.
  Женщина родила ребёнка. Она — сплошная рана, и ментально, и физически.
  А её мужчина-кобель, изнывает от секса, пристаёт к ней, и… в тот миг, в постели, когда женщина думает, что милый муж её понял, и потому просит её повернуться на другой бок, спиной к нему.. она в ужасе понимает, что «общение с шлюхами» не прошло даром, и наш «кролик», хочет спрятаться в другую «норку».
  Т.е. хочет от женщины, которая вся — рана, того, чем Байрон мрачно удивил свою невинную жену в первую брачную ночь, к её ужасу.
  Для меня это не просто жуткий, но художественно верный и сильный эпизод, это как бы символ тотального непонимания в отношениях, даже более: ментального насилия в отношениях: а это ад — изнасилование от родного человека, и не важно, в сексе, или нет.
  Тут привычный ад, когда мы тешим своё эго, или обиды, или гордость, похоть, сомнение… и не замечаем как больно любимому.

  Давайте честно: сам сюжет — кошмарный.
  Многие в рецензиях искренне спрашивают: а зачем я должна/должен читать о каком-то больном и самовлюблённом уроде?
  Не всё так просто. В своё время, современники Достоевского искренне негодовали: а зачем мы должны читать эту мерзость, как убивают старушку, как насилуют детей?
  Почему, когда мы приходим в музей, и смотрим на картину, где изображено что-то чудовищное, мы находим в себе скрытые крылья для тайного восприятия красоты, воспаряя над «земным и мерзким», а в плане чтения, нас часто одолевает некий инфантильный читательский аутизм, и мы мрачно сосредоточены только на грязи и ужасе?
  В этом плане, при всей кошмарности сюжета, роман просто кричит красотой, он полон бесприютной нежностью и молитвенным одиночеством, а это как соприкосновение с тайнами вселенной и звёздными глубинами души.

  Давайте проведём эксперимент, кстати, доказывающий ущербность и искусственность морали.
  Начальные вводные, ужасные: муж, бросает свою беременную жену.
  Как? Как его можно оправдать? Никак.
  Но давайте чуточку изменим начальные вводные и.. отзеркалим сюжет.
  Только не смейтесь (смуглый ангел! фальстарт! Зная меня, ты уже заранее улыбаешься! Целую твою улыбку...).

  Представьте, что мы живём в мире, странном мире, где беременеют не женщины, но — мужчины.
  И вот, женщина, милая и утончённая, чья душа рвётся к небесам и красоте, живёт с ужасным мужланом, который каждый день сидит на диване и хлещет пиво, и у него растёт пивной живот.
  И жена даже не сразу понимает, что её муж, просто беременен. Он совсем забросил её, занят только собой, а несчастная жена, по ночам плачет в одиночестве и даже пыталась покончить с собой.
  В один прекрасный день, жена.. чтобы не сойти с ума в этом аду, убегает от своего вечно пьяного и беременного мужа.

  Так, я предупреждал: не смейтесь.
  Как вы понимаете, ракурс трагедии, сильно смещается. Это вполне мог быть феминистический роман, яркий и скандальный, о сильной женщине-бунтарке, её праве на свободу и новую жизнь.
  Безумие какое-то… и там и там.
  Давайте честно: в каждом из нас, живёт такой «кролик», бегущий. В сказке про Алису, за таким кроликом бежала Алиса, в норку. А куда бежит наш кролик? И что он символизирует? Нашу душу? Или…

  Это же страшно, найти в себе черты, схожие с персонажем-уродом. Беда в том, что мы просто плохо ищем.
  Особенно если автор, как Бог, поцеловал своего персонажа неким очарованием.
  Точнее — мы ищем не там.
  Разумеется, среди нас, мало тех, кто смог бы убежать от беременной жены.
  А если.. чуточку накренить мысль?
  В романе, наш кролик, спрашивает любимую женщину: «я вернулся к тебе, потому что ты беременна!
  Давай снова будем вместе! Я люблю тебя!»
  Женщина смотрит на него с печальным изумлением, стоя на лестнице (между мирами, в пустоте почти!!).
  

  • А если ребёнка уже нет?

    Она понимает, что если бы ребёнка уже не было, мужчина к ней не вернулся бы. И это ужасно мерзко. Словно её взвешивают, как мясо на рынке, её жизнь и судьбу и счастье.

  
  А мне подумалось: а почему все мы, так заморочены на плоти? Даже мораль? И сами ведь, не понимаем этого, как и Кролик, искренне считая себя — моральными и правыми. Но не чудовищами!
  Просто мне подумалось… а чем любовь — хуже ребёнка?
  Просто потому, что мы не видим её? Не можем её коснуться?
  Хотите открою тайну? Для ангелов, любовь — это ребёнок. Просто мы стыдимся смотреть на мир — как ангелы. Мораль нас совращает смотреть не как ангелы, а как — люди.

  Мы можем с лёгкостью бросить человека, беременного Любовью, по одной причине: как и Кролик, мы просто не видим масштаба трагедии, не видим — Любви: ребёнок не родился, значит, его как бы и нет, он словно бы слит с капризами женщины, её неприятными мыслями, бесячествами и т..д.
  Такую бросить очень даже легко, словно ребёнка как бы и нет.
  Это же чудовищная мысль. Но для «мужского», оно в пределах «разумности».
  Как в пределах «разумности» и «моральности», у мужчин и женщин, бросить тех — кто беременен любовью.

  С этой точки зрения, чудовищность Кролика, выглядит уже не такой мерзкой и однозначной, правда? В том смысле, что это как бы часть общего безумия жизни, нашего безумия.
  Давайте помыслим чуточку дальше положенного?
  Метафизическое бегство Кролика от беременной жены, это одна из чудовищных истин этого изуродованного мира.
  Что-то в нас, постоянно «бежит». И не важно — от себя ли, своей судьбы, любви, от своей совести или сомнений, и страхов: бежит от одних сомнений, к другим. И всё по кругу..

  И что есть наше рождение, как не бегство из нежного лона мира и матери? Мы перестаём быть нежной частью природы и истины, мы перестаём быть травкой апрельской, ласточками на заре, стихами Петрарки и улыбкой звезды в тёмном окне, и мы просто становимся — кусочком плоти, ребёнком.
  Мы покидаем мать  — в рождении, мы бежим из рая детства, стремясь изуродовать себя взрослостью, предав детство, мы всё время куда-то бежим, от себя, или от жизни, и даже когда мы умираем — это всё то же, бегство души, и мы вновь становимся травкой, ветром, криком ласточки на заре.

  Когда мы режем вены на запястье, в муках любви, мы словно бы ощущаем в ладони, невесомый и ласковый холодок травки, которая растёт на нашей ещё не существующей могилке, мы можем даже увидеть на ладони своей, в этот миг — призрак бабочки, которая через пару лет после смерти нашей, сядет на цветок, выросший на могилке.
  И мы продолжаем бежать после смерти: травкой ли, ласточкой на заре..
  И снова рождаемся, и кричим… и ласточка за окном роженицы — кричит, словно мы кричим потому  — что нас снова, поймали, и нам нужно набраться сил для нового побега!!

  Так что, роман Апдайка в этом плане, это не банальный сюжет о мерзавце: это обо всех нас и о самой сущности жизни.
  Читая Апдайка, ловишь порой себя на мысли.. что нежно изменяешь — Набокову.
  Набокову и правда нравилось, как пишет Апдайк. Они очень похожи, но если муза Набокова пошла по тропинке Толстого, то родная Набокову, муза Апдайка, пошла как бы по заросшей травкой и лунным светом — тропинке Достоевского.

  В романе есть интересный персонаж: священник Экклз.
  Как я понимаю, в его имени — эхо Экклезиаста.
  Он пытается вернуть на путь истины, нашего заблудшего Кролика, помирить его с женой.
  Но вот беда: Апдайк изумительно очертил экзистенциальную трагедию жизни, с её крылатым ужасом мучительной раздвоенности мира, так похожей на… распятие, или — сораспятие.
  Сложно жить в мире, где нет истины. Очень сложно жить в мире, где всего одна истина, да и то — раненая и парализованная, словно старый друг.

  И почти невозможно жить в мире, где — две истины, и душа как бы распята между ними.
  Как можно помирить Кролика с женой беременной, если… Кролик, уже связался с другой женщиной и сделал ей — ребёночка?
  Это же чистый экзистенциальный тупик. Солипсический тупик жизни, ибо каждый твой шаг, в любую сторону — будет причинять боль и ад — кому-то ещё.
  И выхода — нет. Вот что страшно.

  Словно мир и душа и вечность, начинаются в двух разных противоположных точках вселенной.
  До слёз трогает история Рут, любовницы Кролика, тоже.. забеременевшей.
  Она с детства страдала от лишнего веса. Все мальчики любили стройных девочек…
  Что ей было делать? У неё тоже, душа, стала — «кроликом», и по своему бежала — в разврат. Именно так она с юности завлекала мальчиков, позволяя им больше, чем другие девушки.
  Это её крест и мука. Её «бегство». Ибо у каждого из нас — своё бегство.

  И лишь с Кроликом, она словно бы впервые почувствовала себя в его объятиях — невесомой и лёгкой, как цветок.
  Это счастье не только для женщины: почувствовать себя — лёгкой и счастливой, словно ты передвигаешься не на Юпитере, где твои мечты, судьба, счастье и любовь, весят под тонну, и потому передвигаются как бы ползком, а весят как на луне: лёгкие.. как ангелы.
  Может потому любовь - чудо, ибо она нам дарит гравитацию рая и луны.
  Правда, мой смуглый ангел?

  Я всегда был довольно худеньким человеком, но без тебя, неземной…. я словно живу на мрачном Юпитере: моя судьба, весит как вот эта заснеженная улица, по которой бежит куда-то бесприютная собака: единственный «житель» Юпитера.
  Мои надежды, весят как камаз, нагруженный ломом, и я тащу его на верёвке: странные игры детей на Юпитере.
  А моё письмо к тебе.. звёздная моя, весит как трамвай, одинокий, вечерний, на лоб которого сел светлячок искорки от провода: может потому моё письмо к тебе и не отправляется? Тяжёлое.. я тащу его «волоком», в Москву, голышом, под снегом, по оврагам: заблудившийся, пьяный трамвай.. Влюблённый в твой неземной носик, трамвай, с лунатиком-светлячком, похожим на нимб-дистрофик, над головой!

  В романе, все от чего-то бегут. Как и мы.
  Даже чудесный священник Экклз, бежит… у него есть прекрасная жена. Но она.. как бы озябла, от этого бегства. Страшно это, когда душа — озябла.
  Священник не знает, что в первый же день, как к нему пришёл (по приглашению) Кролик, он игриво шлёпнул по ягодичке, его жену.
  У Экклза своя трагедия: он толком не верит в бога, не чувствует его, но его душа в нём нуждается, и мир нуждается в боге.. которого нет, и в своих добрых поступках, Экклз словно бы ищет.. бога. Беда в том, что люди для него, становятся как бы материалом, для встречи с богом.

  Так часто бывает и в жизни, и не только с богом: у каждого из нас «свои встречи».
  Но как же озябла душа его милой жены! Её муж-священник, вечно вне дома, помогает другим… а по сути — изменяет ей — с богом, которого нет.
  Это ведь тоже — бегство. Все мы, чуточку кролики..
  И это ужасно: священник Экклз знает, что жена безумно любит его и нуждается в нём… но как часто бывает в жизни — мы пресыщаемся любовью, как самые развратные императоры Рима, времён упадка, и пускаемся в разврат — добродетели ли, морали, творчества, карьеры и т.д.

  Экклз знает, что бога можно встретить лишь там, где его не любят.
  В этом смысле, Апдайк изумительно играет на символах, оттеняя эту космическую зябкость вселенной, жизни, души, любви.
  Уже на первой странице романа, мы встречаем фабрику по производству искусственного льда. С шапкой льда на горе, Кролик сравнивает виднеющуюся в сумерках постели, комбинацию, на теле любовницы — Рут.
  Тема игры, тоже, сквозная в романе.

  Кролик, в универе играл в баскетбол. Был лучшим. Роман начинается тем, что Кролик не спешит домой к беременной жене, которая запустила себя, пьёт пиво перед телевизором, и кажется ему невыносимо тупой.
  Кролик останавливается возле фабрики льда, где дети играют в баскет, и играет с ними: фантомные боли первого побега — в детство.
  И вот тут интересная тема. Баскетбол. Все мы знаем, как американцы, до фетиша любят тему игры, и в фильмах и в книгах: не важно, что за игра: баскетбол, регби, хоккей: всё вращается вокруг игры, как центра вселенной: он был лучшим игроком команды…

  Это затравка для тысяч американских книг и фильмов.
  Как мне кажется, умничка Апдайк, уловил тут нечто глубинное и почти хтоническое, расширив американский фетиш, на — общечеловеческое.
  Жизнь — как игра. Некое детство души.
  Детство нас балует, мы хотим быть лучшими. Мы думаем, что жизнь нам предназначена, — более лучшая, чем то, что есть.
  И по сути, инферно игры, это религиозная тема, только в религии — есть земная жизнь, «ущербная» и не настоящая, а есть Настоящая, божественная жизнь — Рай, и эту ущербную жизнь, жизнь плоти милой, очень даже можно.. бросить, словно беременную жену, ради Горнего мира души.

  Сместим акценты? Для Кролика, это всё та же религия, но как бы наоборот: почему он не может бросить эту глупую и «ущербную» жизнь, где он работает продавцом тёрок, и дома у него вечно пьяная жена, которую он не любит?
  Он создан для Лучшей жизни!
  Вполне либеральная мысль, верно? Демократическая мысль..  по ней идут многие страны: рай и правда, там — где сыто. А если для этого придётся бросить беременную совесть, или истину, любовь.. душу — не важно.

  Тут Апдайк вскрыл ад не только американской мечты, мечты «либеральной», но и ад самой жизни.
  Я не очень верю в бога, но верю в христианство самой жизни.
  Кролик — верил в себя. Лозунг современности: верь лишь в себя! В своё счастье! Идти по головам и по трупам? Да!! Лишь бы тебе было хорошо. И сыто.
  Беда Кролика и многих из нас, в том, что в поиске себя и Лучшей судьбы, сытой судьбы, мы уже перестаём видеть Реальность, страдания близких и любовь, и как Кролик, по детски бунтуем против сорняков ада: обиды, страхи, сомнения, эго… некие жизненные неудобства, неприятие что-то неприятное в душе любимого: нам легче убежать от этого, а не решить проблему.
  Вот этот демонический инфантилизм вечного бегства — это о нас всех.

  А христианство жизни — это найти в себе волю и вдохновенность терпения, не столько смириться с некоторыми вещами, но бороться с ними — любовью!
  Мог ли Кролик сделать так, что бы его жена не пила пиво, беременной и не запустила себя? Это её Бегство было не просто так!! От боли и одиночества!!
  Значит, что-то в ней озябло и захромало в душе. А он.. оставил любимую, в аду её жизни.

  Но что ещё интересно: Апдайк идёт дальше этого, он в конечном итоге, доводит символизм Кролика, до эсхатологической проблематики… демонизма, а если точнее — божественности, как бы в невесомости космоса, устраняя стены, между понятием Атеизм и Вера, ибо на высшем витке символа, Кролик, это… Бог, который покинул людей и Жизнь, беременную — Христом. И Христос умер на земле, не столько потому, что так было положено, но потому — что боги и взрослые, заигрались в свои игры, а расплачиваются — дети.

  Меня поразил один эпизод в романе.
  Кролик вернулся к жене, когда она рожала. Помните момент в Анне Карениной, когда родила Анна? У её постели, словно бы сбылся на миг — рай, и просияло замирение всего и всех: жены, любовника, мужа, жизни..
  На миг. Вот и у Апдайка, у постели бледной, но счастливой жены, к которой любимый вернулся, словно душа, в тело (гармония в аду и художественности: пока жена рожала, любовница, на другом конце города, беременная и фактически, изнасилованная, одинокая и покинутая, в слезах, обнимала унитаз, в желании тошноты: словно бы тошнило не её, а саму жизнь), просиял рай любви.

  Тоже, на миг. И мне вдруг подумалось до слёз (да, иногда думается до слёз. Иногда даже слёзы — думают. Правда, мой смуглый ангел? И сны порой думают… за нас).
  Было бы здорово, если бы был такой закон в природе, чтобы влюблённые в ссоре, когда они не слышат друг друга, словно они ссорятся где-то на орбите луны, и бабочки мечутся в их скафандрах, как в тёмных окнах, в прибое весны: лиц не видно — сплошные судороги мгновенных радуг, бабочек. Как в рождественских игрушках со снегом с стеклянном шаре, только вместо снега — бред крыльев бабочек.. и пыльца, срывающаяся с карих крыльев, с изяществом падающих звёзд, в конце света.

  Так вот, было бы здорово, чтобы в моменты ссор, влюблённые вдруг… превращались бы в нечто немыслимое: в рожающую и бледную женщину, или в рожающего мужчину (вот женщины бы удивились.. не до ссор уже! О мой смуглый ангел.. если бы ты узнала, что я беременен от тебя, ты бы вернулась ко мне?), или в разгар ссоры, мужчина и женщина, вдруг стали бы инвалидами, и их телесность отразила бы инвалидность чувств, которых мы часто не замечаем, что они — ущербны.

  Комната… луна с робким ужасом светит в окно. На полу лежат, парализованные мужчина и женщина. Без ног. Одна рука на двоих. Как крыло, одно на двоих. Какое тут к чёрту, эго, обида, гордыня и сомнения? Рядом с этим ужасом, это всё так ничтожно.. как забытый в траве на детской площадке — сдутый алый мячик.
  Просто провести рукой по милому лицу любимой, в слезах. Рука — равна душе.
  Мы бы никуда не могли убежать. Наши души не могли бы убежать, даже от себя. Мы бы просто душой, гладили душу, и были бы вместе..
  Правда, мой смуглый ангел?

  p.s. Хотел в конце рецензии, под спойлером, поместить фото своего перебинтованного запястья - черничного, или фото своего порезанного левого соска на груди, но потом подумал, что это было бы слишком интимно и шокирующе для многих.
  И всё же я сделал одно фото своё. Оно очень интимное, но не настолько, как порезанный сосок.
  Как мне кажется, это не только моё фото, запечатлённое в тоске по моему смуглому ангелу, это символ жизни, и чуточку... на фото - каждый из нас.
  Решайте сами, смотреть вам это фото, или нет.

  49

  821