Рецензия на книгу

• 

  strannik10226 ноября 2015 г.

  Вероятно это одна из самых непростых для понимания и восприятия книг предыдущего столетия, а может быть и всей предыдущей истории человековста. И для вашего покорного слуги возможно это самый сложный случай рецензирования за весь предыдущий игровой год. Сложность эта проистекает прежде всего от невозможности освободиться от эмоционального следа, от чувственного, морально-нравственного отпечатка, который оставляет книга после себя. И потому на первый план начинают вылезать не литературные особенности произведения и авторского стиля Солженицына, а острые и порой спорные вопросы, в книге затронутые, книгой освещённые и книгой поставленные. И не разрешённые, не распутанные, не отвеченные и не законченные ни книгой, ни всеми последующими годами и десятилетиями...

  Тем не менее дальше...

  Допускаю, что для Солженицына эта книга была не только трибуной и не только историко-политическим исследованием, призванным вскрыть всё, что натворили Советская власть и тов. Сталин за годы своего существования и правления, но ещё и своеобразным психотерапевтическим приёмом, средством, способом вынуть из самого себя весь тот груз неволи — неволи несправедливой, неволи унизительной, неволи смерть сулящей и несущей, неволи невыносимой, и тем не менее вынесенной, — который оставило в нём восьмилетнее пребывание на самых разных ГУЛаговских островах

  Есть в физике такое понятие, как Плотность. Которая определяется как отношение массы вещества к его объёму. Плотность «Архипелага ГУЛаг» как литературного произведения чрезвычайно высока, причём не только по одному параметру — количеству знаков и страниц, но и по другим критериям тоже.

  ПЛОТНОСТЬ проработки исторического материала. В своём труде, состоящем из семи основных частей и множества глав, А.И. Солженицын анализирует состояние тюремной и лагерной политики, проводимой советским государством начиная с самых первых месяцев существования Советской власти и заканчивая серединой 60-х. При этом аспектов такого анализа несколько: он показывает нам процессы в тюремном ведомстве по хронологии событий — 1917 — 60-е, и весь вот этот длинный прочерк между двумя датами заполнен кроваво-страдательным содержанием и полужизнью сидельцев; одновременно мы знакомимся со всем процессом соития человека и уголовно-карательного механизма СССР на всех этапах и стадиях этого интимного действа, начиная с ареста, а затем помещение в следственную тюрьму и пребывание в ней, методы ведения допросов и получения показаний, этапирование осуждённых в места, отведённые для их исправления и перевоспитания или на каторгу, пребывание во всех этих отнюдь не курортных заведениях, и, как правило, ссылки после освобождения из МЛС (мест лишения свободы). И, наконец, ракурс политический, социально-государственный, показывающий нам тех, кого именно выбирала и назначала в каторжан и ЗэКов судьба, кто именно становился добычей власти в те или иные годы и десятилетия.

  ПЛОТНОСТЬ изучения людских судеб. Перед читателем по мере чтения предстают судьбы многих сотен, а в их обобщённом и уже статистическом слиянии — тысяч и миллионов советских и несоветских граждан. Сначала автор показывает читателю и рассказывает о представителях разных политических противников и союзников ВКП (б) — эсерах и кадетах, анархистах и всех прочих социалистах, ставших в те или иные времена противниками и в конечном счёте врагами Советской власти, и в силу своей партийной принадлежности подлежавших уничтожению и забвению. Тут же мы погружаемся в пучину троцкистских и разного рода вредительских событий, но перед этим вместе с десятками и сотнями тысяч переселяемых и угоняемых в мёрзлых теплушках и обезвоздушенных трюмах пароходов крестьян проживаем годы коллективизации, околхозивания и коммунизации. Затем стройными рядами в широко открытые — правда только в одну сторону — тюремные ворота Советской власти входят разного рода инженеры и интеллигенция, власовцы, бандеровцы, и прочие лесные братья, а следом уже целые народности и малые народы— в общем, идут люди, унесённые той или иной волной репрессий. И всё это автор подаёт нам не просто в виде перечисления тех или других кампаний или волн, но знакомит нас каждый раз с документальными судьбами конкретных людей — порой с полными именами и фамилиями, порой с умолчаниями таковых и обозначениями только лаконичными и выразительными К. и М. — потому что Страх из людей так и не ушёл, и многие, о ком писал Солженицын, БОЯЛИСЬ, не хотели, чтобы их имена были в книге названы — память у Советской власти и руки длинные...

  ПЛОТНОСТЬ человеческих эмоций. Тот, кто никогда не был принудительно помещён в тюремную камеру и не прошёл весь тот тюремный водоворот, тот губительный мальстрем, который испытывает каждый сиделец в тюремно-лагерных условиях — этот человек никогда не поймёт все чувства и эмоции, надежды и разочарования, злобу и горечь и страх и ненависть человека, в тюрьме пребывающего и тюрьму прошедшего. Даже если это на самом деле виновный в уголовном преступлении человек, человек по делу попавший в жернова судопроизводства и по заслугам получивший свой срок — всё равно эмоции в нём живут совсем не радостные и не лояльные. А что тогда говорить о тех, кто оказался в ГУЛаге безвинно или в отношении кого адекватность правовой и карательной реакции государства была нарушена и кара значительно превышала содеянное. Да и в любом случае, даже если ты в самом деле преступил черту и законно паришься на нарах, то условия твоего существования в течение тюремного срока не должны быть ежедневно смертельными, перманентно унизительными и полностью бесправными. В общем, атмосфера горя и злобы, гнева и проклятий, ненависти и угнетения висит над тюремными стенами и дворами, над лагерными бараками, ШИЗО и БУРами и зонами тёмным мрачным инфернальным облаком. Облаком такой плотности, что спирает дыхание и слезятся глаза...

  ПЛОТНОСТЬ критики в адрес власть предержащих. Вся книга, все её семь частей буквально пронизаны остро-критическим отношением автора к сотворённому и содеянному. И мы этому нисколько не удивляемся, зная, что Солженицын сам в течение 8 лет запихивал в себя тюремную баланду, бил вшей и противостоял уркаганам, тянул лямку подневольного срока и постоянно выращивал в себе вот эту ненависть к власти и к порядкам, ею насаждаемым. Однако автор не просто здесь изливает всю горечь и обиду, не просто собирает в кучу весь негатив своего личного и многих других узников отношения к власти, но связывает всё это с конкретными делами и по сути преступлениями, властью и от имени власти творимыми; корни этого крайне негативного и критического отношения автора к властной государственной машине кроются в конкретных, описываемых автором деяниях, творимых и политическими властными структурами Страны Советов, и её судебной машиной, и конкретными — с именами и фамилиями — следователями, корпусными и лагерными надзирателями и военнослужащими конвоя... всеми теми винтиками, из которых эта карательно-репрессивная государственная машина по сути состоит. И плотность этого аналитико-критического отношения такова, что мы не найдём в этой семитомной книге ни единой страницы, где бы это мягко говоря критическое отношение между государством и автором не таилось бы или не кричало во весь голос.

  ПЛОТНОСТЬ собственных раздумий и переосмыслений. Сколько много бы ни было в этой книге эмоций и сколько бы сильными они ни были, однако Солженицын всё-таки удерживается от только лишь эмоционально-обвинительного уклона, но, напротив, наполняет книгу собственными мыслями и рассуждениями на самые разные темы. Прежде всего, это мысли, отражающие взгляды автора на политическую карту России и СССР — не знаю, насколько тяготел сам автор к альтернативным и параллельным с РКП (б) и ВКП (б) партиям (можно, конечно, посмотреть в ВИКИ и других источниках, но всё-таки пока что хочется оставить книжное впечатление незамутнённым посторонними идеями и мыслями), но кажется мне, что личные симпатии Солженицына довольно близки эсерам и прокрестьянским партиям. Много автор размышляет и об тюремной системе времён Советской власти, да ещё сравнивая её с теми же органами и учреждениями царской России. И конечно же авторские рассуждения и оценки профессиональной деятельности работников тюремно-следовательского аппарата буквально выпирают из книги подобно каше из пресловутого горшочка в одной известной сказке. Собственно говоря, вся это многосотенностраничная книга и представляет собой именно солженицынские авторские мысли и рассуждения.

  ПЛОТНОСТЬ правового произвола, творимого как государством, так и от имени государства. Основным содержанием книги стали описания различных многочисленных и, самое главное, сплошным непрерываемым потоком идущих репрессий и противоправных действий как самого Государства и его Вождя, так и всех их подручных и исполнителей начиная с комиссаров и министров и заканчивая простой ВОХРой. Повсеместное нарушение законности и пренебрежение всеми и всякими правовыми нормами на всех уровнях отношений между Властью, Правом и Гражданином стали сутью и кровью и телом этого романа-исследования, и пусть эта книга не стала отправной точкой для исправления ситуации и реабилитаций, однако же в том числе и появление её на свет сделало невозможным повторение ситуации. По крайней мере есть надежда, что это так.

  ПЛОТНОСТЬ, Плотность, плотность...

  Сразу после прочтения Архипелага ваш покорный слуга взялся читать роман «Пандем» Марины и Сергея Дяченко. И странным образом эти книги в некоторых своих смысловых оттенках и моментах совпали, наложились одна на другую. Пересеклись если не плоскостями граней, то какими-то своими рёбрами и углами. И точкой или ребром такого пересечения стал термин «Модификация» (см. Бихевиоризм), не единожды повторяемый в Пандеме. Модификация как по сути насильственное, совершаемое помимо воли человека, изменение его поведения и его сознания. Соблазны модификации всегда шли рядом с человеком и частенько включались в скрытом или завуалированном виде в программы тех или иных политических движений и партий, вождей и фюреров. И уж тем более выгодно и удобно применять модификацию как средство исправления и перевоспитания политических осуждённых и всех осуждённых вообще. Но!.. можно задаться идеей модифицировать сознание и поведение самых широких слоёв населения целой страны, и тогда практически неизбежно мы попадём либо в Третий рейх, либо в … родную державу... И будет всем нам цель и задача — создание нового человека и новой расы, и пойдём мы все стройными одетыми в одинаковые одежды колоннами в светлое будущее. А неугодных и нежелающих модифицироваться — да конечно же в ГУЛаг! Вот такой вам Пандем наизнанку, шиворот-навыворот и задом наперёд.

  И тут уже сознание понесло вообще в разные стороны, и в голову влез товарищ народный академик Трофим Лысенко, и появились мысли о евгенике, селекции и о выведение нового вида Homo — советикус. Что нам модификация, нам подавай выведение нового человека на научном уровне, с помощью методов кибернетики и селекции особого рода, с помощью скрещивания и переопыления, с помощью помещения человеческих особей в нужные внешние условия, а там, глядишь, и появятся и закрепятся требуемые качества! Ура, товарищи!
  И возможно псевдонаучные опыты слияние модификации и селекции, соблазны искусственно вывести этот самый новый вид — homo sovetiсus, и повлекли за собой все эти кроваво-смертельные эксперименты и методы... Отсюда и практика устранения политических противников и всех прочих сомневающихся и ненадёжных. И потому такие громадные, уже попросту статистические зачистки не в рядах партий и оппозиций, но просто среди самых широких народных слоёв, начиная от трудовой интеллигенции и военнослужащих и заканчивая самыми необразованными и инертными в политическом смысле крестьянами. Кто не с нами — тот против нас!

  Тем не менее, есть всё-таки сложные моменты личного отношения рецензента к некоторым строкам и абзацам этой книги. Например, строки о бандеровцах явно отдают если не личной симпатией автора к УПА и бандеровскому движению, то как минимум сочувствием — а выживший в оккупации на территории Одесской области и затем призванный в Красную Армию и повоевавший отец рассказывал, что хуже немцев были румыны, но хуже всех были бандеровцы, и, подвыпив, плакал горькими злыми слезами... Другой эпизод — в главе о побегах автор явно оправдывает и фактически признаёт как бы некое право беглеца убивать и грабить любого встретившегося на его пути человека! Ещё один момент — автор явно всех гребёт под одну гребёнку, обвиняя любого и каждого военнослужащего и сотрудника НКВД в бессердечии, бездушии или малодушии и чёрствости — подчёркиваю — любого и каждого и всех вместе взятых! Однако тут же, рассматривая судьбы и дела и поступки зэков, непременно пытается и старается подходить индивидуально и избирательно. Т.е. одни виноваты все, а другие — разве что единицы (чаще всего уголовные), да и те являются жертвами системы и государства. Ну так вот могу привести один любопытный и куда более свежий пример из реальной жизни.
  В советские ещё времена был проведён эксперимент (Система искала механизмы, как создать условия, максимально способствующие тому, чтобы отсидевший свой срок человек вышел на волю и больше никогда в МЛС не вернулся) — из разных колоний собрали только одних активистов (т. е. тех, кто характеризуется только положительно и имеет твёрдое намерение преступным ремеслом не заниматься) и поместили в одно учреждение, при этом другие категории осуждённых туда не попали. Однако по прошествии некоторого времени весь спецконтингент этого учреждения вновь разделился на все слои и страты и микрогруппы и масти, на которые он делится обычно в тюрьмах и лагерях. Закончилось всё довольно печально, но суть этого примера в том, что природу человека изменить нельзя, и что имеются гораздо более мощные социально-групповые механизмы, регулирующие поведение людей в группах и разобщённых коллективах, тем более в таких специфических! Так что не всё так просто и не всегда волевые решения НКВД-шных или уголовно-исполнительных главков могут привести к желаемым обществу и государству и самим людям результатам. Увы!
  Ещё одна «придирка» к Александру Исаевичу — самоповторы и езда по одной и той же колее, топтание на одном и том же месте. Такое ощущение, что он всячески старается максимально сгустить и без того достаточно тёмные и чёрные краски, углубить и так бездонную яму и выколоть и так уже невидящие глаза. Ну и, наконец, возвеличивание себя и возведение в едва ли не единственного, достойного звания Писатель — вот так взял и отмёл всю советскую литературу, всю русскую литературу советского периода...

  Существовал в оные годы такой предмет — теория государства и права — наверняка такая же научная юридическая дисциплина существует и сейчас, разве что название поменяла. И ваш покорный слуга в своё время предмет этот довольно глубоко и даже с азартом изучал — и по обязанности, и по интересу тоже, тем более, что преподавал его нам замечательный учёный-юрист Яков Михайлович Бельсон, личность легендарная и окутанная ореолом заслуженной славы и уважения. Так вот, и доктор юридических наук, профессор Бельсон, и вся теория государства и права утверждали, что к сожалению пока ничего другого вместо тюрем и лагерей никто не придумал. И что как только возникли собственность и власть, тут же возникло право (на первых этапах самое примитивное, однако регулировавшее общественные отношения вполне успешно) и возникли карательные и силовые органы (наверное сначала это были простые громадные могучие мужики с дубинами), а затем уже и зинданы и цепи для рабов и вся прочая карательно-репрессивная машинерия. И потому весь протест против тюрем как таковых является светлой анархической утопической идеей, а в реалиях любое государство и любая власть, перефразируя известное изречение В. Ленина, «должны уметь защищаться». И самая ярая и лютая демократия всегда сопровождается и полицией, и тюрьмами самых разных режимов и всем прочим. Другое дело, чем наполнено всё это карательно-репрессивное государственное хозяйство...

  11

  430