Рецензия на книгу
Архипелаг ГУЛАГ
Александр Солженицын
miauczelo25 ноября 2015 г.«Архипелаг ГУЛАГ» мог быть не окончен: у А.Солженицына не хватало материалов на задуманное. Книга могла не увидеть свет: главы ее уже изымали. И целиком книгу А.Солженицын увидел только тогда, когда его выслали за границу. Он не считал ее оконченной:
Не потому я прекратил работу, что счёл книгу оконченной, а потому, что не осталось больше на неё жизни.
Не только прошу я о снисхождении, но крикнуть хочу: как наступит пора, возможность — соберитесь, друзья уцелевшие, хорошо знающие, да напишите рядом с этой ещё комментарий: что надо — исправьте, где надо — добавьте (только не громоздко, сходного не надо повторять).А.Солженицын не претендует на абсолютную истину и оговаривает это, описывая отдельные истории. Не претендует он и на точные цифры – да и откуда бы ему их знать? Не говорит он и о полноте картины: об этом писали уже и другие, читайте. И называет имена: Домбровский, Е.Гинзбург, В.Шаламов, Святослав Караванский, Анатолий Марченко.
Сегодня то, что написано в этой книге, не вызывает ни шока, ни удивления. Эта та часть истории, которую мы либо принимаем, расходясь лишь в оценках количества погибших и замученных, либо с негодованием отвергаем, кивая на «отдельные перегибы на местах» и вопрошая «зачем же бередить прошлое?» и клятвенно обещая «никогда больше».
Мы утеряли меру свободы. Нам нечем определить, где она начинается и где кончается… Мы уже не уверены: имеем ли мы право рассказывать о событиях своей собственной жизни?
Это скорей исследование на тему, как и почему возникла советская репрессивная система, каковы принципы ее функционирования, экономический и психологический аспекты, как она развивалась и влияла на нашу жизнь. О том, как первые робкие шаги репрессивной системы, малые сроки, открытые процессы, сопротивление людей постепенно сменялись сроками побольше, страхом, молчанием и покорностью. Историй отдельных людей немного – А.Солженицын считает, что это было бы слишком однообразно и утомительно для читателя – но сейчас именно эти истории интересны. Вот опасно шутит Кишин – лагерный шут. Его слова и так, и эдак повернуть можно. А вот убежденный «бегун» Тэнно: ему плохо, пока он не придумает очередного плана побега. Борис Гаммеров пишет в лагере стихи. И при разговоре с Солженицыным задает вопрос: «Почему вы не допускаете, что государственный деятель может искренно верить в Бога?» А вот Матронина – ее арестовали как члена семьи врага народа, но у нее не возникает ни капли сомнений в правильности действий властей. А вот Осоргин, приговоренный к расстрелу. Три дня он выпросил отсрочки – жене дали свидание. И три дня не дал ей догадаться, не намекнул ни одной фразой…
Это исследование нации под названием зэк, ее мифологии (на воротах архипелага с одной стороны написано «не падай духом», а на другой «не слишком радуйся»), юмора: «дали три, отсидел пять, выпустили досрочно», кодекса поведения: не стучи, не шакаль, не суйся не в свой котелок, не верь, не бойся не проси.
Это путь становления самого А.Солженцына. Наивный офицер, именующий в письме Сталина «паханом» и получивший за это 10 лет, которого тоже коснулась власть (даже арестованный, он считает важным, что чемодан за него несет другой, ведь он же офицер), уже приученный к молчанию (а если срок увеличат), задумывается над словами бывалого зэка «Любой ценой избегайте общих работ» -- а где же мера цены? Где же край ее?
если я сегодня жив — значит, вместо меня кого-то расстреляли в ту ночь по списку; если я сегодня жив — значит, кто-то вместо меня задохнулся в нижнем трюме; если я сегодня жив — значит, мне достались те лишние двести граммов хлеба, которых не хватило умершему.
Как только ни изогнётся единый человек за жизнь! И каким новым для себя и для других. И одного из этих — совсем разных — мы по приказу, по закону, по порыву, по ослеплению готовно и радостно побиваем камнями.
Но если камень — вываливается из твоей руки?… Но если сам окажешься в глубокой беде — и возникает в тебе новый взгляд. На вину. На виновного. На него и на себя.8290