Рецензия на книгу

• 

  anrtemnov99014 января 2026 г.

  Энтропия и Человек

  Давно собирался прочесть что-нибудь из Ласло Краснахоркаи, а тут вроде как и нобелевский повод подвернулся, так что все одно к одному.

  Открывая «Меланхолию сопротивления», у меня были нулевые ожидания. В венгерской литературе я ни ухом ни рылом, языка не знаю, об авторе наслышан, но исключительно через самые общие представления вроде статей в Википедии и киношных интерпретаций Бела Тарра.

  И тем сильнее было мое итоговое впечатление. От частного к общему:

  Стиль романа — безостановочный поток сложноподчиненных предложений, постоянно уточняющих и дополняющих друг друга. Деление на абзацы — исключительно в моменты «смены рассказчика». Этот стиль раздражает, кажется старомодным, даже архаичным, немного в духе Достоевского или Томаса Манна. Впрочем, дочитав книгу до конца, приходит понимание — словесный перегруз во многом обманка. Перед нами чистокровный модернистский текст, небанально организованный и выписанный, весьма лаконичный и точный, вопреки первому впечатлению.

  Мои отсутствующие познания в венгерском не позволяют судить о близости перевода оригиналу, однако русскоязычное переложение Вячеслава Середы представляет безусловный филологический шедевр. Отдельные предложения так и вовсе напрашиваются в музей барочных красот:

  
  

  «С такой же остротой чувствовал он не только связь между хозяином и его владением, но и глубинное родство, которое, несомненно, существовало между мертвым покоем гостиной и безжизненным холодом внешнего мира: словно неумолимое зеркало, вечно показывающее одно и то же, небо бесчувственно отражало поднимающуюся от земли безутешную грусть, и в сумерках, день ото дня делающихся все мрачнее, раскачивались на шквальном ветру облетевшие каштаны, уже приготовившиеся к тому, чтобы окончательно вывернуться из земли; дороги и улицы были пустынны, «как будто осталось дождаться только бездомных кошек, крыс и толп погромщиков», за городом же безвидность и пустота равнины ставила под сомнение трезвость всякого, кто вознамерится остановить на ней взгляд, — чем другим могла отвечать на это безрадостное убожество, на эту заброшенность и пустынность гостиная господина Эстера, как не своей пустыней, не иссушающим излучением усталости, разочарования и той одержимости, с которой хозяин приковал свою плоть к постели, — излучением, которое, проникая сквозь панцирь цвета и формы, разрушает повсюду, от пола до потолка, живую сущность древесины и ткани, стекла и металла».

  Поэтическая ритмика и композиционная гармония, достойные Набокова.

  С другой стороны, подобная архаизация стиля порождает эффект вневременности. Ты долгое время не можешь уяснить, когда все-таки происходит действие. Если судить по первым страницам, речь идет о крахе Австро-Венгерской империи и попытке установить власть Советов после Первой мировой. Все эти горжетки и дровяные печи как будто свидетельствуют в пользу такого допущения. Затем, погрузившись в быт героев, возникает мысль, что в романе представлены времена диктатуры Хорти, однако в какой-то момент в тексте упоминается высадка на Луну и другие приметы, так что становится ясно — действие разворачивается где-то в середине 80-х, незадолго до краха Восточного блока, то есть это роман-современник, описывающий примерно те же времена, в которые писался (первая публикация — 1989 год). Интересно, что название страны — Венгрии — в романе упоминается всего один раз, за несколько страниц до конца.

  По жанру это черная комедия. Текст едкий, издевательский, особенно в местах, где раскрываются мировоззрение и чаяния мещан в провинциальном захолустье. Чувствуется влияния т.н. постмодернистской установки, но Краснахоркаи не пытается паясничать и подмигивать читателю, напротив — двигаясь к финалу, его текст становится все более глубоким, строгим, жутким. Подобно этой рецензии, он идет от частного к общему, под занавес выстраивая онтологию вселенского пессимизма. То есть маскарад здесь не самоцель, но метод. Что-то весьма близкое сардоническому, «люциферианскому» юмору «Улисса». И, разумеется, Беккету.

  Уровень текста определяется (в том числе) возможностями его трактовки. С этой точки зрения «Меланхолия» — мастерский текст, фактически притча. Любые интерпретации легитимны и имеют равные основания:

  · это и рефлексия на тему венгерской и общеевропейской истории, погружение в тоталитарное мышление толпы, власти, обывателя;

  · это и метафора перехода права определять дискурс от аристократии/интеллектуалов к солдафонам и филистерам (напрашивается параллель с революцией в России, причем в универсально-обобщенной форме, подобно, скажем, «Елене» Звягинцева, ведь госпожа Эстер — идеальное воплощение комиссара при любом режиме);

  · это и рассказ о Страшном суде, но уже без Бога (ведь, по Ницше, Бог умер), где вместо судей — пародийный уродец (Князь, Герцог) и понукаемая им орава погромщиков;

  · наконец — это философский трактат о непреодолимой силе энтропии, отсутствии смысла, утрате миром формы и центра, опустошающая констатация стремления любой материи к хаосу.

  Концовка романа парадоксально оптимистична, но этот оптимизм своеобразен, в духе Камю или, быть может, Германа-старшего в его поздних вещах. Здесь нельзя не упомянуть «Гармонии Веркмейстера» Бела Тарра — прекрасный образчик «медленного кино», со сценарием, написанным Краснахоркаи собственноручно. Одна из последних сцен, где Валушка бежит по шпалам, суть чуть ли не буквальная цитата из «Хрусталев, машину!», где развенчанный уже-не-генерал Кленский «уходит в народ», оседлав платформу несущегося в небытие товарняка. Не знаю, смотрел ли Тарр Германа, но представляется любопытным, что картины вышли почти одновременно, с двухгодичным интервалом (1998 «Хрусталев», 2000 «Гармонии»).

  Заглавная метафора романа раскрывается под занавес: хотя каждый из нас обречен с рождения и распад заложен в чертеж мира изначально, человек способен остаться человеком. Это не бунт, но смирение с неизбежным, меланхолия и сопротивление разума, не желающего не-быть. Отказ от чистых созвучий и возврат к классической тонике в исполнении господина Эстера воспринимается как обращение к несовершенной, но душеспасительной традиции в ситуации, когда Модерн подорвал себя и обанкротился. Психбольница для Валушки — форма монашества и аскезы без веры, опять же — очень в духе Германа (вспоминаем финал «Трудно быть богом»). Отсюда формула: сопротивление невозможно, но необходимо. В некотором роде — толстовская мысль.

  Финальный пассаж конгениален и не уступит Джойсу:

  
  

  «Так, тоненькими ручейками, мертвая материя возвращалась в более высокую сферу организации, аккуратно распределяемая между органической и неорганической формами бытия, а когда после продолжительного, но безнадежного сопротивления капитулировали соединительные ткани, хрящи и наконец даже кости, от бывшей твердыни не осталось совсем ничего — причем не был утерян ни один атом. Несмотря на то что не сыщется в мире бухгалтер, способный учесть несметные составляющие элементы, все сохранилось, хотя уникальное и неповторимое протеиновое царство безвозвратно исчезло — его смел бесконечный порыв хаоса, увлекающий за собой и кристаллы порядка, вобрало в себя безучастное и неостановимое сообщение между вещами, разложило на углерод, водород, азот и серу, растеребило на ниточки тонкие ткани; оно распалось, его поглотила незримая сила по приговору безумно далекой инстанции, как эту книгу — здесь, в этой точке, сейчас — поглотит последнее слово».

  
  

  7

  162