Рецензия на книгу

• 

  Medulla13 января 2026 г.

  Скажи мне, какие цветы в твоём жилище, и я скажу тебе, кто ты

  Passiflora – скорбное слово,
  Темное имя цветка…
  Орудия страсти Христовой –
  Узор его лепестка.

  Тэффи

  «Ваши ожидания — ваши проблемы» — так можно было бы озаглавить этот отзыв; ну на самом деле, не будь мои ожидания в рамках определённого литературоведческого вектора, то, возможно, книга понравилась бы мне гораздо больше. Я ожидала литературоведческого анализа русской поэзии конца 19-го и начала 20-го вв., одного из самых интересных периодов нашей поэзии, когда старые формы и смыслы трансформировались в новые течения, приобретали оригинальные звучания, меняя ритмику стиха, вводилась новая лексика, от классической поэзии начали растекаться ручейки нового стиля — модернизма: символизм, акмеизм, футуризм и имажинизм. При этом в аннотации было сказано, что в книге будет рассказано о том, как распространение экзотических растений в Европе повлияло на смену художественных стилей поэзии, что русский символизм вырос на подоконниках купчихи Матрёны Брюсовой, матери Валерия Брюсова. И начиналось всё очень бодренько и по литературоведчески азартно со стихотворения Надежды Тэффи «Passiflora (Страстоцвет)», на примере этого стихотворения автор Ольга Кушлина показала как важно понимать какое значение придавали окраске цветка, происхождению цветка, символике цветка и что это означало в трактовке разных контекстов, например, один из которых имеет прямое отношение как раз к окраске цветка, связанном с религиозным символизмом: «Своим названием растение обязано иезуиту Ф. Б. Ферари, который в 1654 году в Сиене обнаружил удивительное сходство между цветком пассифлоры и орудиями Страстей Христовых. Это наблюдение стало основой для создания символического описания растения. Символическое значение частей цветка: Тройное рыльце — три гвоздя, которыми был распят Иисус Христос. Кружок искрапанных красным цветом тычинок — окровавленный терновый венец. Стебельчатый плодник — чаша, из которой, согласно христианской традиции, Иисус пил вино во время Тайной вечери. Пять пыльников — пять ран Спасителя. Трёхлопастный лист — копьё, которым пронзили Христа. Прицепки (усики) — плети, на которых был распят Спаситель. Белый цвет — невинность Спасителя.» И тогда становится понятно смысловое и символическое значение стиха Тэффи, но тут ещё дело в том, что Тэффи написала цикл стихотворений «Passiflora», досконально изучив труд Макса Гесдерфера «Комнатное садоводство» (впервые в России его перевели в 1897 году и книга стало очень популярна среди садоводов, цветоводов и обычных любителей цветов), где подробно описываются практически все популярные комнатные растения того времени, в том числе и заморские, завезенные в Европу из экзотических стран, уход за ними, значение цветов и растений, их связь с мифологией, религией, культурологией, то есть, всё то полезное для любого кто увлекается садоводством. Эта работа немецкого ученого повиляла на распространение комнатного садоводства в частных домах и квартирах Российской Империи, не только она, конечно же, но именно она была одной из самых популярных книг.

  А затем автор пустилась в чистую ботанику, просто в каждой главе перечисляя и рассказывая о растениях: аспарагус, кактус, традесканция, лилия, бегонии и т.д., по каждому растению приводя в качестве иллюстрации своей теории, что русская поэзия вышла из подоконников Матрёны Брюсовой, стихи русских поэтов: Брюсова, Сологуба, Кузьмина, Мирры Лохвицкой и других, но не объясняя зачем и почему авторы в своих стихах начали использовать цветочную лексику, какое значение они придавали упоминанию того или иного цветка (иногда, когда это очевидно, то объяснение дается, а когда неочевидно и нужно перелопатить много дополнительной литературы, то просто остаётся иллюстрацией), причем, именно экзотических цветов, в отличие от стихов Бунина, писавшего о цветах полевых, русских, он считал декадентство заморским фруктом, который невозможно привить к русским осинам, но новое поколение поэтов выбирало именно экзотические цветы, иногда в ироничной форме, иногда в судьбоносной, иногда в мистической, иногда в цветочной форме шла переписка поэтов друг с другом, посвящение друг другу стихов с указанием того или иного цветка. Кушлина увязывает появление программного стихотворения Брюсова «Творчество» с латаний, которую он видел перед глазами в доме своей матери Матрёны, в экзотическом тропическом уголке полном самых разных растений и цветов, что если бы перед глазами Брюсова были бы фикусы, то настоящего творчества, возможно, не случилось бы и остался бы он обычным банальным стихоплетом. Но благодаря оранжерее его матери родилось вот это стихотворение:

  Тень несозданных созданий
  Колыхается во сне,
  Словно лопасти латаний
  На эмалевой стене.

  Фиолетовые руки
  На эмалевой стене
  Полусонно чертят звуки
  В звонко-звучной тишине.

  Безусловно, это повод для дискуссий, но это интересное наблюдение Кушлиной, так же как и её пример появлений мистических стихотворений Гиппиус благодаря появлению в России экзотических растений и их значений по Гесдерферу. Ещё к недостаткам книги отнесу отсутствие структуры, внутренней логики, так как главы скомпонованы в непонятном и произвольном порядке, сначала идёт ботаническая вводная про цветы с примерами стихов, подоконник Матрёны Брюсовой и только ближе к концу даётся объяснение того как же экзотические цветы попадали в стихи русских поэтов:

  
  Экзотические растения попадали в стихи русских поэтов порой тем же путем, каким приходили новинки в оранжереи российских садовников, — выписывались из-за границы. «Поставщиками» тропических диковинок были французы — Леконт де Лиль, Эредиа, Малларме. В изобилии разводились парижскими поэтами орхидеи — хватало и на экспорт.
  <...>
  Одним из первых на русском рынке колониальных товаров появился испанский парижанин Жозе Мария де Эредиа с единственным своим сборником «Трофеи». В России сонеты Эредиа принялись взапуски переводить и перепевать.
  <...>
  То, что появлялось во Франции, на следующий день становилось известно в Москве и Петербурге. Кто-то из наблюдательных критиков начала ХХ века заметил, что для русского художника путь на Восток всегда проходил через Париж. Русские модернисты у французов и прочих немцев учились прилежно. Брюсов неплохо знал французский, переводил не только стихи, но и теоретические статьи своих старших современников. Делал это небрежно, но прицельно: по точному слову исследователя, переводил не столько стихи, сколько поэтику. В его рабочих тетрадях рядом с черновиком собственных заметок есть перевод фрагмента сочинения Малларме.
  <...>
  С начала 1880-х годов в России начинают воодушевленно осваивать «Цветы зла» Ш. Бодлера. Одна из ключевых статей о Бодлере принадлежит Константин Бальмонту, она опубликована в качестве предисловия к сборнику стихов Бодлера (в переводах народовольца П. Якубовича!) и описывает поэтику французского «архидекадента» в самых туманных красках, как некое «мертвое, заколдованное царство», где растут «только ядовитые растения, с мрачно-причудливыми очертаниями». Смеем предположить, что знаменитое стихотворение самого К. Бальмонта «Victoria Regia» создавалось, скорее всего, по впечатлениям от посещения оранжерей с тропическими растениями в Санкт-Петербургском Ботаническом саду; в Южной Америке Бальмонта легче представить потягивающим текилу где-нибудь в уютном кабачке, чем путешествующим по девственным берегам Амазонки. Роскошное водное растение было доставлено в Императорские теплицы незадолго до того, как К. Бальмонт решил его воспеть.

  И вот это как раз напрямую противоречит утверждению, что модернизм вышел из русских подоконников, отнюдь нет, не с подоконников он шагнул в стихотворные строфы, модернизм вошёл в русскую литературу с литературой же, потому что в Европу экзотические цветы приходили по мере колонизации стран Востока, Азии, Африки, приживались в Европе не только в домах, но входили в стихи и прозу, меняя направление течений, внося новые смыслы, а наши поэты и писатели уже чужой опыт преобразовывали и адаптировали под русский язык, меняя и ритмику стихов, и внутреннее значение, отходя от классических образцов. Литература меняла литературу. Только так. А экзотические цветы и растения благополучно распространялись по Российской империи, приживаясь и на подоконниках, и в оранжереях, и в садах, привнося красоту в окружающее пространство. В этом несоответствии я и вижу основной минус книги Ольги Кушлиной. В этом и есть расхождение моих ожиданий от книги, её внутреннее противоречие.

  Но неужели же всё так печально с книгой? Нет! У книги есть много достоинств и интереснейшей информации, например, как в первой половине книги нам рассказывается о распространении экзотических цветов по Российской империи, о работе Санкт-Петербургского Ботанического сада, о пальмах Таврических оранжерей, Оранжереях Царского села (например, садовод и предприниматель В.К. Фрейндлих, владелец оранжерей в Царском селе получил золотую медаль-уникум на юбилейной выставке в 1908 г. за коллекцию собственных сортов чайных роз), о том как развивалось цветоводство, о том, что к моменту образования Общества садоводов в столице не было ни одного частного цветочного магазина, а к началу 20-го века их уже было около полусотни и таких историй и примеров очень много. «На европейских выставках цветоводства посетители всегда отмечали особый русский стиль, проявлявший себя даже в такой скромной области искусства, какой, казалось бы, является комнатное садоводство.» Так же в книге достаточно много вставок из книг о цветоводстве того же Макса Гесдерфера, выдержек из энциклопедий, много рисунков цветов и растений о которых идёт речь в книге. Это обширный и интересный материал об истории цветоводства и садоводства, много имён тех кто занимался разведением и продвижением новых сортов, оберегая и прививая новые растения на нашей почве и в нашем климате. Отдельная тема о которой так же много говорится в книге это подоконники.

  
  Подоконник подводит черту наших отношений с внешним миром. Он или подчёркивает резкость противостояния, или пытается смягчить её, создавая на своих берегах модель мира-сада. Цветы на окне — бесстрашный маленький аванпост, выставленный человеком, вставшим лицом к внешней тьме.

  О том какие цветы хороши на подоконниках, как они украшают квартиры и дома, как за ними ухаживать, какое настроение они создают внутри дома. Это очень тёплое и уютное, то, что заставляет вспоминать подоконники из собственного детства на которых бабушка выращивала и алоэ «для лечения», и декабрист, и герани, и даже тигровые лилии, горшки с аспарагусом и кашпо с традесканцией, собственные подоконники с фиалками, но автор и тут не смогла обойтись без ложки дёгтя, утверждая, что при советской власти подоконники сделали специально узкими, чтобы люди не выращивали на них цветы, и вообще, цветы объявили мещанством и перестали их выращивать, а большие и экзотические фикусы переехали в организации и бухгалтерию, вообще советы боролись с цветами, да. Вспоминая окна у знакомых, соседей и друзей, да и собственные подоконники, я всё думаю: откуда автор взяла это? Но ладно, простим это, потому что интереснейшего материала в книге очень много, много стихов, примеры которых вызвали желание снова и снова перечитывать поэзию русского модернизма и удивляться тому как ярко, смело, напористо шагнула наша поэзия от классики Золотого века в дерзкие эксперименты Серебряного века, став вершиной русской поэзии на мой взгляд.

  Рекомендую ли я книгу? Да, безусловно, но не ждите от неё основательного литературоведения, что вам расскажут о значениях цветов в стихах русских поэтов конца 19-го - начала 20-го вв., проведут подробный анализ стихотворений, расскажут о том как изменилась ритмика стихов, под воздействием каких форм и размеров, но возможно что-то интересное из истории садоводства и цветоводства вы для себя почерпнете, возможно пригодятся ботанические вставки из книг, возможно вы отметите что-то для себя и своего творчества, возможно вам понравятся какие-то стихи из приведенных примеров — всё будет хорошо для пытливого читателя.

  Разгадал я, какие цветы
  Ты растила на белом окне.
  Испугалась, наверное, ты,
  Что меня увидала во сне:

  Как хожу среди белых цветов
  И не вижу мерцания дня.
  Пусть он радостен, пусть он суров —
  Всё равно ты целуешь меня…

  Блок.

  14

  86