Рецензия на книгу

• 

  kate-petrova12 января 2026 г.

  Тоталитаризм как болезнь души

  Роман «Каллокаин» — одно из самых пронзительных предчувствий XX века. Он был написан в 1940 году, когда сама Бойе, как вспоминали ее друзья, «сидела в Алингсосе (город в Швеции, — прим. ред.) и писала будто одержимая демоном». Она признавалась: «Я боюсь». В письме к шведскому поэту Эббе Линде добавляла:

  
  Я боялась ее [книги] — она так непохожа на то, что я обычно пишу, а под конец это была чистая пытка. Но если мне было страшно писать ее, пусть, черт возьми, читателю тоже будет немного страшно.

  Этот страх — подлинная реакция человека, который видит, как идеалы человечности рушатся в реальности. «Каллокаин» родился из отчаяния перед тем, что Бойе называла «варварством времени». Бойе видела, как нацистская идеология превращает человека в часть механизма, как государство становится богом, а донос — высшей формой гражданской добродетели.

  Главный герой романа, химик Лео Калль, живет в мире, где любовь объявлена пережитком, а семья — временной ячейкой, существующей лишь до тех пор, пока дети не вырастут и не уйдут в лагеря. Он служит в Четвертом городе Химиков Всемирной Империи, в обществе, где каждый шаг, каждый жест и слово контролируются «глазами» и «ушами полиции». Даже дома человек не остается один: «домашняя помощница» обязана вскрывать письма, подслушивать разговоры и еженедельно составлять отчет. И все же — есть одно, что государство пока не может подчинить: мысли. Лео Калль произносит формулу, которая и сегодня звучит как предупреждение:

  
  Так как из мыслей и чувств рождаются слова и поступки. Так как же они могут быть личным делом каждого? Разве каждый человек не принадлежит Всемирной Империи целиком и полностью? Кому же, как не Империи, должны принадлежать его мысли и чувства?

  Научный триумф Лео — создание сыворотки правды, Каллокаина, которая лишает человека последнего убежища — внутреннего мира. Лео проводит эксперименты с сывороткой на добровольцах из Службы жертв-добровольцев. Молодые люди, воспитанные в духе патриотической самоотдачи, готовы принести себя в жертву Империи. Но первый подопытный, «номер 135», под воздействием сыворотки признается: он стыдится того, что утратил энтузиазм, что боится умирать. Лео впервые ощущает зависть к его прежней вере и стыд за собственные опыты.

  В этом — трагическая двойственность романа. «Каллокаин» не только политическая антиутопия, но и исповедь человека, который вдруг понимает, что монстр, против которого он борется, растет внутри него самого. Бойе создала мир, насквозь пронизанный отголосками нацизма. Когда Лео говорит своему начальнику Эдо Риссену: «Наши биологи сейчас полностью установили истину: народы Мировой Империи и племена, живущие по ту сторону границы, принадлежат к совершенно разным расам», — перед читателем вспыхивает зеркало расовых теорий Третьего рейха. Точно так же в мире романа государство стоит выше закона, морали и личности. Когда Риссен пытается возразить, что эксперименты с Каллокаином незаконны, Лео отмахивается: все, что служит Империи, — законно.

  Даже интимная жизнь в романе подчинена демографическому расчету. Секс — лишь способ пополнить население, а любовь — опасное, почти преступное чувство. Еще в 1934 году Бойе писала о полуавтобиографическом романе Йозефа Геббельса «Михаэль»: «Это, пожалуй, самое утонченное выражение антиэротической установки, проходящей через всю нацистскую литературу. Она проявляется в черной краске, которой писатели мажут нравы противников, доходя до комического».

  Бойе прекрасно понимала, что слишком явные параллели с нацистской Германией могли привести к запрету книги. В письме издателю Бонниеру она осторожно замечала: «Содержание выражено достаточно общо, тенденция — тоже, так что я едва ли верю в изъятие. Если хотите, я могу заменить все имена на китайские — они и так собраны откуда попало, так что ни одна великая держава не может узнать себя». Тем не менее «Каллокаин» невозможно спутать ни с чем другим — ни по силе, ни по внутренней тревоге. В этой книге Бойе объединила то, что прежде считала несовместимым: политическую прозу и чистую поэзию духа. «Антиутопия, — писал один из критиков, — стала зеркалом утопии, искаженной страхом».

  8

  68