Рецензия на книгу
Сезон отравленных плодов
Вера Богданова
MishaKukolev11 января 2026 г.«Понюхал старик Ромуальдыч свою портянку и аж заколдобился»
Представьте яблоню. Деревню. Вокруг поля, деревянные дома с потрескавшейся краской. Вокруг лето. Все будто в каком-то меду. И в этом меду пытаются барахтаться жучки: Женя, Илья и Даша. Вот наш инсектарий.
Женя любит двоюродного брата Илью, а Даше поначалу нравится Женя. «Ада» Набоковская, не иначе. По крайней мере, по словам не самой лучшей писательницы Татьяны Замировской. Проблема только в том, что В. В. Набоков не графоман, а «Ада» — не «Сезон отравленных плодов».
У Набокова нет таких цитат:
живот уже собирался над поясом его джинсов кожаным валиком
Нет и таких
Дианкина сестра жила с родителями в сталинской извилистой трешке, укутанной в старые обои и книжные шкафы: Алина в одной комнате, которую раньше они делили c Дианой, мать в другой, отец ютился в третьей, не разведены лишь формально, все вместе собирались только на унылый вечерний чай.
У него ничего не
пульсирует неживым зелёным
Набоков — гений. А Богданова — нет. И редактор Дмитриева — тоже не Нора Галь. (Ну вот, Нору Яковлевну обижаю)
При чтении второй подряд книги под редакцией Дмитриевой очень хочется промыть глаза хлоркой. Все эти невпопад салаты айсберги, выращенные за четыре года до начала завоза в страну таковых. Все эти потрясающие обороты:
Небесное море над ними колышется. В отдалении, у клуба кто-то хохочет и блюет. Женино плечо касается плеча Ильи, греет. В груди вращается раскалённый шар в хрустальной скорлупе.
Это без сокращений. Это цитата. И небесное море колышется, и блюет кто-то и хохочет... И в груди... вращается... в хрустальной скорлупе... шар!
Хорошо, отбросим всю эту муть. Вне этих графоманских красивостей, зелёных сугробов зелени, хрустальных дуг мочи и больших пульсирующих апельсинов — текст вполне себе нормальный. Пока Богданова не пытается давить из себя всякие красивости — всё отлично. На последних страницах вообще вопросов ничего не вызывает. Всё ладненько, ничего не пульсирует зеленью. Никакие троллейбусы ничего не сообщают. Где Богданова описывает Владивосток — тоже всё хорошо. Даже отлично. (Ну кроме плоти моря).
Возвращаемся к пленникам инсектария. Они... хорошо прописаны, у них разные речевые портреты. Женька трётся с Ильёй, Дашка в стороне. Они потихоньку растут, взрослеют, обзаводятся семьями, но прошлое их не отпускает. То там теракт эхом отзывается, то тут семья разваливается.
Богданова неплохо справляется с описанием временем — вот вам нулевые, вечный страх, аська и проч. Вот взрываются самолёты, поезда, вестибюли метро. И посреди этого они, пытающиеся жить, в конечном счёте, разбредшиеся по стране. В конечном счёте, взрываются. Не все. Даша жива остаётся. Но там уж кое-что иное мешает жить...
Что хочется сказать по прочтении? Очередная книжка из комбината Шубиной. Все помёрли. Девушка, которую однажды привёз Илья, помёрла в Париже — её застрелили. Сами Женя с Ильёй взорвались в троллейбусе. «Всё выгорело начисто».
Что хочется ещё сказать по прочтении... Заказал большой и красивый том Ильфа и Петрова. Возвращать к себе чувство прекрасного после «Ады» Богдановой.
Вспоминается "Золотой теленок".
Степные горизонты источали такие бодрые запахи, что, будь на месте Остапа какой-нибудь крестьянский писатель-середнячок из группы «Стальное вымя», не удержался бы он, вышел бы из машины, сел бы в траву и тут же бы на месте начал бы писать на листах походного блокнота новую повесть, начинающуюся словами: «Инда взопрели озимые. Рассупонилось солнышко, расталдыкнуло свои лучи по белу светушку. Понюхал старик Ромуальдыч свою портянку и аж заколдобился».
3119