Рецензия на книгу

• 

  MartaSharlaj10 января 2026 г.

  Что читать: новый перевод Дарьи Целовальниковой или классический Виктора Голышева?

  «1984» Оруэлла – значительное произведение. Одно из тех, что могло бы предупредить людей о том, в какой они опасности. Если бы только люди умели вчитываться. Если бы только обладали нужной степенью чуткости. Но, видимо, лёгкий испуг (если он вообще охватывает читателя, решившего войти в эту книгу) не способствует выработке иммунитета: против беспамятства, слепой покорности, против готовности к чему угодно, лишь бы Большой Брат не остановил на тебе свой карающий взор. Впрочем, остановит – рано или поздно... По Оруэллу. Нам же хочется верить, что это только антиутопия, что такого не бывает, что такой абсурд возможен только в писательских умах.

  И конечно, говорить сегодня я буду не о достоинствах книги, которую и те, кто ещё не прочёл, знают и, думаю, рано или поздно прочтут. Поговорить сегодня я хочу о новом переводе книги, вышедшем в 2025 году. Принадлежит он Дарье Целовальниковой, и это совсем не первая её переводческая работа. Переводила она уже и классику, и современные произведения. И сразу стоит сказать, что книгу я прочла без какого-то особенного дискомфорта и возмущения, хотя есть вещи, которые меня и озадачили, и вызвали во мне неприятие.

  
  «Если мы переводим произведение для широкого круга читателей, а не для узких специалистов, то оно должно быть на языке поколения – при таком подходе каждый новый перевод классического произведения становится также и памятником эпохе. Разумеется, речь не идет о том, чтобы привносить в оригинал то, чего нет у автора – мы говорим о тонких стилистических нюансах, о выборе тех или иных лексических оттенков, о синтаксических средствах – в общем, инструментарии искусного мастера слова», – говорит переводчица в интервью.

  «1984» в переводе Д. Целовальниковой звучит вполне современно, вне всякого сомнения. Причём выбор лексики очень обдуман, переводчица не стремится угодить вкусу современного читателя во вред самому оригиналу.

  Ну а теперь к деталям.

  Прежде всего, Дарья Целовальникова (Д. Ц.) возвращает русскоязычному тексту ту самую фразу, которую мы знаем как истинную: «Большой Брат следит за тобой». Да, именно так ближе к оригиналу (наше сознание нас не обманывает), а не «Старший Брат смотрит на тебя», как в переводе Виктора Голышева (В. Г.).

  Отмечу ещё, что «полиция помыслов» (Д. Ц.) лично мне кажется выразительнее, нежели «полиция мыслей» (В. Г.). Однако «помыслокриминал» (Д. Ц.) – причём и как преступление, и как лицо, совершившее преступление, – кажется мало того что странным словообразованием, но ещё и точно не выполняющим функцию экономии языка. Хотя, возможно, этот странный, прямо скажем, даже чудовищный конструкт должен быть угоден Большому Брату, поскольку его форма меньше всего способствует тому, чтобы задумываться о его содержании:

  
  «При сокращении какого-нибудь названия сужалось значение и слегка видоизменялось написание слова, и оно теряло большую часть связанных с ним ассоциаций. <...> Слово "коминтерн" можно произнести, особо не задумываясь, в отличие от словосочетания "коммунистический интернационал", которое прямо-таки обязывает задуматься хотя бы на миг».

  Однако «помыслокриминал» даже не раскладывается в такую конструкцию, которая бы обязывала задуматься.

  Единственное, обо что я больно запнулась, – и считаю это недосмотром редактора и корректора – фраза «взгляд глаз... неотрывно следовал за тобой...» Но такой грубый ляп, кажется, один на книгу. Не помню больше ничего подобного.

  Не понравилось мне и то, что в новом переводе фразы ВОЙНА – ЭТО МИР; СВОБОДА – ЭТО РАБСТВО; НЕЗНАНИЕ – СИЛА (В. Г.) приобрели, на мой взгляд, неестественный вид только оттого, что как будто была задача «сделать иначе». Но иногда нет надобности менять старое на новое (улучшать – иногда вредить).

  ВОЙНА ЕСТЬ МИР; СВОБОДА ЕСТЬ РАБСТВО; НЕЗНАНИЕ ЕСТЬ СИЛА – предлагает Д. Целовальникова.

  Между тем последняя фраза обратна известному фразеологизму, который в русском языке существует именно в таком виде: «Знание – сила». Связка «есть» здесь абсолютно чужеродна.

  «Новояз» – привычный всем, всем знакомый – обратился в современном переводе в «новослов». Вот как  Дарья Целовальникова поясняет это:

  
  «Мне нравились названия "новояз" и "старояз" – они емкие и прижились в русском языке, расширив свои значения (хотя, если ориентироваться на приложение в конце романа, их следовало перевести иначе, чтобы корень слова мог быть и существительными глаголом, как задумано Оруэллом)...»

  Но в форме «новослов» тоже мало от глагола (все глаголы с корнем -слов- сложные: пустословить, славословить, сквернословить и т. п.). Увы, не всегда получается в точности перевести авторский замысел на другой язык.

  А дальше – совсем тонкости.

  
  «Уинстон отошел к окну; невысокий тщедушный человек, он казался еще более щуплым в синем форменном комбинезоне партийца» (В. Г.)
  «Уинстон перешел к окну, невысокий и щуплый, в синем комбинезоне члена Партии, который лишь подчёркивал его худобу» (Д.Ц.)

  Перевод Голышева, на мой взгляд, и в целом изящней (хотя Целовальникова удачно заменяет не слишком распространённое теперь слово «тщедушный» на «щуплый), но и «комбинезон партийца» звучит гораздо более естественно, нежели «комбинезон члена Партии». Партиец – явно рядовой, незаметный, один из множества, в отличие от подчёркнуто солидного (в том числе прописной буквой) «члена Партии». Кого вы себе представляете за этим сочетанием? Вряд ли такого, как Уинстон. В новом же переводе этот конструкт повсеместен, хотя вдруг да и Дарья Целовальникова кое-где сорвётся на «партийца».

  Ну и, пожалуй, последний пример, где перевод Голышева, на мой взгляд, много удачнее.

  
  «– Расшумелись. – сказала она. – Огорчились, что нельзя посмотреть на висельников, – вот почему. Мне с ними пойти некогда, а Том еще не вернется с работы.
  – Почему нам нельзя посмотреть, каквешают? – оглушительно взревел мальчик.
  – Хочу посмотреть, как вешают! Хочупосмотреть, как вешают! – подхватила девочка, прыгая вокруг» (В. Г.)
  
  «– Вот ведь расшумелись, – пробормотала женщина.– Расстроились, что на казнь не попали. У меня дел полно, Том на работе.
  – Почему мы не пошли на казнь?! – проревелмальчик во всё горло.
  – Хочу смотреть на казнь! Хочу смотреть наказнь! – скандировала его сестрица, пританцовывая» (Д. Г.)

  Главное, что здесь бросается в глаза, – выбор «устрашающего» слова. «Висельники» и «вешать» у Голышева звучит – из детских уст – явно жутче, чудовищнее, чем абстрактное «казнь» у Целовальниковой. Ребёнок может не осознавать значения слова «казнь». И в начале романа, когда читатель ещё не погружён в происходящее вполне, не очень понятно, что вкладывают маленькие мальчик и девочка в эту фразу. Но «смотреть на висельников» звучит совершенно однозначно. И тем большее это должно произвести на нас впечатление.

  Кстати, в оригинале речь идёт именно о повешении, а не о казни вообще.

  На этом, пожалуй, список претензий к новому переводу у меня кончается.

  Какой перевод читать, наверное, не столь важно: и Виктор Голышев, и Дарья Целовальникова постарались передать жуткий помысел (или ужасающую мысль) Оруэлла вполне. Мне голышевский перевод кажется изящнее, как я уже сказала, но, возможно, это оттого, что я воспитана классической литературой в большей степени, чем современной, и более утончённый язык старых переводчиков мне свойственнее, чем язык современный.

  Напоследок – два начала и два финала романа:

  «Был холодный ясный апрельский день, и часы пробили тринадцать. Уткнув подбородок в грудь, чтобы спастись от злого ветра, Уинстон Смит торопливо шмыгнул за стеклянную дверь жилого дома «Победа», но все-таки впустил за собой вихрь зернистой пыли» (В. Г.)

  «Стоял ясный и холодный апрельский день, часы били тринадцать, когда Уинстон Смит, горбясь и тыкаясь подбородком в грудь в попытке укрыться от пронизывающего ветра, спешно скользнул в стеклянные двери жилкомплекса «Дворец Победы». Спешка вышла неловкой, и завиток колкой пыли прорвался внутрь вслед за ним» (Д. Ц.)

  
  «Он остановил взгляд на громадном лице. Сорок лет ушло у него на то, чтобы понять, какая улыбка прячется в черных усах. О жестокая, ненужная размолвка! О упрямый, своенравный беглец, оторвавшийся от любящей груди! Две сдобренные джином слезы прокатились по крыльям носа. Но все хорошо, теперь все хорошо, борьба закончилась. Он одержал над собой победу. Он любил Старшего Брата» (В. Г.).

  «Он поднял взгляд на огромное лицо. Сорок лет ушло на то, чтобы разглядеть под темными усами отеческую улыбку. О, жестокое, ненужное недоразумение! О, упрямый, своевольный побег от любящей груди! Две налитые джином слезинки скатились по крыльям носа. Только все хорошо, все в порядке, борьба закончена. Он одержал победу над самим собой. Он любил Большого Брата».

  4

  121