Рецензия на книгу

• 

  valerialis

  15 ноября 2015

  щастливый Питер будущего от Фигль-Мигль

  Роман «Щастье» Фигль-Мигль прогремел в 2013 году, сорвав лауреата «Национального бестселлера». Неординарный псевдоним автора разжигал интригу: кто же скрывается «под маской». Версии звучали разные: от Виктора Топорова до Татьяны Москвиной. Но вскоре, инкогнито было раскрыто. Автором оказалась 43-летняя петербурженка Екатерина Чеботарева, за плечами которой филфак СПбГУ и работа переводчиком. Рыжие волосы, большие чёрные очки – стали визитной карточкой литературной дивы.

  События «Щастья» разворачиваются в Петербурге будущего – городе, разделенным на сектора, или районы: здесь бизнесмены, передающие дело из поколения в поколение по принципу кровного родства, там, в полуразрушенных поместьях и особняках – интиллегенты – философы и филологи, ученые и мыслители, фиговидцы и духожёры
  (первые:

  
  «вынимают из книг, как из шкатулок с двойным дном, потайные смыслы, при этом, учти, вытащить можем не то, что там лежало, а то, что у нас в рукаве»

  , а вторые:

  
  «препарируют смыслы, лежащие на поверхности. Расчленяют, перекладывают, сшивают наново – так, что получается уже не смысл, а концепция»),

  в зашореных многоквартирных коробках обитают жители промышленного быдло-райончика, а там, далеко, отдельным островом живут работники колбасного завода, за ним высится достойный наследник Города Солнца Томмазо Кампанеллы, где все у всех есть и порядок является высшей формой счастья, где дети ходят стройными отрядами в ногу и живут своей жизнью супермаркеты; на одичалых руинах бывшего парка обитают анархисты и их колоритный представитель Хер Кропоткин. Снуют туда-сюда медики-снайперы, мастерски калечащие людей. В этом мире убитые являются убийцам в виде призраком и мстят своим жертвам не давая спать и сводя с ума. Но призрака, за умеренную плату могут стереть Разноглазые, через зрачки заглянув в твой сон, твой страх и твоего призрака. Как сказал один из персонажей:

  
  «Вы пишете чернилами Вашей фантазии по бумаге их страхов».

  Таким вот разноглазым и является главный герой «Щастья». И зовут его не по имени, а по кличке, просто и доступно - Разноглазый.

  Жители города зачастую на покидают своих районов, ведь в других царят совсем другие нравы, настолько другие, что можно и не выжить, и не вернуться. И путешествие через районы Петербурга становится опасным приключением, в которое, по воле автора, отправляется Разноглазый и его спутники.

  Нужно признать, что роман пестрит яркими, хлёсткими, искромётными персонажами, которые врезаются в память и, иногда даже, подают оттуда голос, выражая то своё «фи», то своё мнение. К примеру, об элементарной вежливости:

  - Но вы могли и научиться смягчать формулировки.

  - Сначала научишься смягчать, потом – лгать, потом – путаться в собственной лжи... <…> Бессмысленный разговор, имитирующий беседу друзей, топит нас в тёплой пресной воде слов – произнесённые либо непроизнесённые, они не сдвинут с места ни одну пылинку. Маленькие чёрные дыры ртов пульсируют вхолостую.

  А Хер Кропоткин рассуждает о гармонии:

  Глупцы ходят строем и думают, что это и есть порядок <…> Но истинный порядок, мировая гармония, бежит из казарм. <…> Природа хаотична по форме и гармонична, то есть упорядочена, по сути. И автор мыслями главного героя рассуждает о Хере Кропоткине: Он был задира и спорщик, и в споре меньше всего стремился к постижению истины и её торжеству. Пересмеяв, перебрехав, он подмигивал разгромленному оппоненту и говорил: «На твоём месте, мой прекрасный, я бы возразил так», - и с новым пылом витийствовал, в ещё более целом и стройном виде воздвигая из праха только что им уничтоженное. (И да, Хер Кропоткин – анархист, их лидер и душа.)

  Канцлер выходит вместе с голосом совести и ответственности: утончённость одних эпох зиждется на самоотречении других, им предшествовавших.

  
  

  Идиотизм – отличительное свойство любой настоящей традиции. Именно по идиотизму её узнают, - замечает Людвиг.

  - Многие с Вам согласны.

  - Да? Тогда беру свои слова назад.

  
  

  Или вот: … свобода была чем-то слишком дорогим и заветным, запрещающим себя выбалтывать.

  
  «Сказал он чистую правду, но поскольку сказал он её только для того, чтобы прицепиться, правда перестала собою быть».
  

  И он никогда не сосредотачивал внимания на том, как смешны были другие, его убивало сознание, что смешон был он сам.

  А вот моя любимая фраза писателя (которую больше привыкла слышать в реальной жизни, а на страницах «Щастья» она видимо лежала как бонус мне персонально, один из вариантов десерта): Отрыжка цивилизации! Доторчались до того, что берутся судить об Искусстве! (из бурного обращения к невежественному читателю).

  Язык насыщенный, увлекающий в филосовско-мировоззренческие диалоги героев, проводя читателя не только по событиям сюжета, но и по лихим смысловым виражам. Книга написана динамично, в своём ритме, без проседаний и увлекательно. Единственный серьёзный недостаток, который сильно снижал градус и портил впечатление: мат. Мы всё-таки, минуточку, говорим о художественной литературе высокого порядка. И если там используется мат, то он должен быть на столько в точку, настолько необходим и оправдан, что по-другому и не скажешь (в двух местах в этой книге мат оправдан, и что называется, заходит). А в остальных – плохо. Мат не нужен в принципе, а особенно там, где он не нужен.

  В процессе чтения у меня создавалось странное притягательно-отталкивающее ощущение, напоминающее по внутренней атмосфере фильм «Необратимость», с грязными коридорами переходов и узкими обшарпанными улочками. Я помню подобный диссонанс испытывала при чтении «Порока сердца» Антона Сои и Ольги Мининой: идея классная, но написано таким ломаным отвращающим языком, что после прочтения книгу хочется сжечь, а прикасаться к ней без перчаток опасаешься. Но там язык был просто грубым, вульгарным и примитивным до выпуклости, со скабрёзностями и прочей шушерой. Книга ушла в прочтённые, сюжет со временем померк, а мерзкое ощущение, как помоев хлебнула – осталось. И я опасалась, что именно это ощущение и останется время спустя неприятным, зловонным послевкусием. Но как ни странно неприязнь выветрилась, а смыслы, диалоги, герои остались какими-то более светлыми, более солнечными, более сияющими, чем в процессе чтения. Как будто, читая, я смотрела на них в хмурый промозглый день, а по завершению чтения собравшихся осветило задорное весеннее солнышко.

  Порадовали витиеватые словечки, вроде: исподнее, застенчиво выматерился, витийствовал, эвона.

  Резюмирую: если нет жёсткого отвращения к мату, читать можно. Матюги с лихвой компенсируются и их не так много.
  

  7 понравилось

  479