Рецензия на книгу

• 

  Lady_Light1 января 2026 г.

  Клуб эстетствующих убийц

  Молния попала дважды в одно место. "Тайная история" словно отбросила меня на пару лет назад: снова предновогодние деньки, мороз за окном, а я с головой погрузилась в Донну Тартт и не могу оторвать глаз от этого огромного кирпича, страницы которого тают под пальцами со скоростью первого снега. Той первой книгой был "Щегол". И я думала, что шансы повторить такой книжный запой со второй книгой автора не так велики, но я ошибалась.
  
  Пожалуйста, не пишите что это "затянувшийся, сочащийся водой нудный детектив". Это вообще не детектив. Новость об убийстве Банни вываливается на читателя с ходу в первой же строчке. А то, что происходит дальше... Наверное, это самый полный и искусно выписанный некриминальный анализ убийства и его последствий из мною виденных. Пропущенный через призму пыльных древнегреческих ритуалов, античной этики, вывихнутой эстетики и полного ощущения собственной исключительности.
  
  Главный герой Ричард катится по жизни эдаким наблюдателем. Перекати-поле, не знающий где же ему наконец остановиться и дать семена. Его вечно что-то влечёт, но он не знает, что. Он отучился два года на врача, изучая греческий, пока не понял, что от крови и резаных лягушек его мутит. Сменил специализацию на литературу, потом и вовсе увидел рекламку Хэмпден-колледжа с красивыми видами и возжелал перевестись туда. По-прежнему не понимая, чего ж он от жизни хочет, Ричард выплескивает все свои бессознательные хотения и мечтания на группку элитных студентов. О мой Бог, их всего пять на курсе греческого, они прекрасны и изысканны, утонченны и загадочны, это сверхлюди, мистический флёр от них просто зашкаливает! Я хочу учиться только с ними!
  Потому что проецировал на прекрасных "полубогов" свои собственные надежды. Сам хотел бы стать на них похожим и обрести то, чего не имел: уверенность, стать и цельность личности. Но, как известно, в тихом омуте черти водятся...
  
  Вообще, прочитав уже две книги Тартт, я не могу не заметить явного сходства между главными героями. Психотип личности! Ричард Пейпен – это же тот же Тео Деккер. Пассивный наблюдатель, выбирающий не выбирать. Избегающий решения, пока жизнь скорым поездом проносится перед его глазами. Влекомый дурными связями, сомнительными поступками, жизненными обстоятельствами. Непреодолимыми, потому что он предпочёл их не преодолевать. А отдаться на волю чужого мнения. Это очень занятное сравнение. Говорит ли оно нам что-нибудь об авторе? Ведь, как известно, вымысел вымыслом, но частичка души, какие-то кусочки "Я" всё равно, как ни крути, просачиваются в тексты. Будет очень интересно прочитать третью (и, к огромному сожалению, последнюю!) книгу Тартт.
  
  На самом деле, это книга не об убийстве даже. Не об ужасах отнятия жизни, намеренного али случайного. А о том, как же легко можно от этого убийства отстраниться, если его таковым и вовсе не интерпретировать. О том, как легко размыть мораль до едва серого, равнодушного оттенка. Незаметно отравленные ядом древнегреческой эстетики, внушаемыми на уроках Джулиана их собственной элитарностью и исключительностью, студенты перестают отчётливо различать добро и зло. Нездорово увлечённые греческим духом, четверо самых преданных адептов этого мини-культа решают устроить настоящие эллинские вакханалии. С полным погружением: трёхдневной голодовкой, одурманивающими травами, почти голышом, в лесу, в глухую полночь. Эксперимент завершается, с точки зрения пятого века до нашей эры, крайне положительно – полный отрыв от реальности произошёл. С точки зрения века двадцать первого – чудовищно: голожопые бегания по лесу под сомнительными веществами привели к зверскому убийству ни в чём не повинного фермера. Но!  Живущие по древнегреческим канонам студенты, воспитанные на примерах Нерона и Калигулы, уже настолько обесценили мораль, стыд, совесть и просто жизнь человеческую, что едва ли испытывают по этому поводу какие-либо угрызения. Примечательно, что после первого убийства внешне их образ жизни изменился незначительно: больше всего их мучило то, что пятый, не участвующий в лесном разврате товарищ всё узнал и мог на них донести. Когда как после второго убийства несчастного Банни их личности начали тихонько разлагаться, что стало очевидно даже для посторонних. Может быть, потому что первое убийство незнакомца было случайным, классически древнегреческим, и оттого внутренне хоть частично да оправданным? Что нельзя было уже сказать о втором – совершенно продуманном, хладнокровном и современном умертвлении собственного товарища.
  
  Пожалуй, самая пронзительная и порой неявная боль всего финала (для ГГ, я имею в виду) состоит в том, что Ричард так и не смог вписаться на равных в эту сомнительную компанию. Он так долго и упорно носил розовые очки, не замечал очевидного, сознательно игнорировал все ред флаги, что ему попадались на глаза! Ночные отлучки, недомолвки, грязные в лохмотья простыни, вонючее варево в кастрюльке, вечные увертки, и ложь, ложь, ложь... Ричард всему неустанно находил объяснения, довольствуясь самыми хлипкими, натягивал сову на глобус снова и снова, намеренно ослепляя себя – ведь это же его драгоценные-друзья-с-нимбами, они априори безгрешны! В то время, как читателю уже давно было всё очевидно.
  (И мне очень-очень понравился этот троп – ведь, как правило, мысли ГГ и мнения автора выступают неразрывным монолитом, подсказывая и формируя точку зрения читателей).
  Наверное, именно поэтому Ричардом и было так легко манипулировать. Случайно подброшенная записка, тщательно дозированная скупая информация (ни каплей больше чем нужно, он же просто глупый исполнитель!), тёплая улыбка, когда нужно – ободрение, а сразу следом лёгкие упрёки и почти ласковые принуждения. И вот, Ричард уже радостно бежит оправдывать возложенное на него доверие. Снова, снова, и снова... И вся это квинтэссенция манипуляторства, все эти линии сходятся в одном пронзительном моменте – когда Ричард лежит раненый в живот в отельном номере, а его приятели стоят к нему спиной и озадаченно обсуждают, что выстрелы, должно быть, кто-то слышал, а разбитое шальной пулей стекло нужно теперь будет вставить. Исчезни он – они бы даже не почесались. Он с такой же лёгкостью мог бы стать следующим Банни. Если б вдруг начал болтать. Или же следующим Банни стал бы Чарльз, который уже начал создавать проблемы, и его переселение в закрытую комнату с сиделкой уже начало подробно обсуждаться. Замарав руки, зачернив душу, став соучастником убийства, расхлебывая вместе с ними горькую похлебку, что Ричард не заваривал – и он всё ещё, до сих пор, не стал своим. Возможно, именно поэтому он единственный из всей компании смог закончить Хэмпденский колледж и даже продолжить учиться в магистратуре. Потому что откусил гораздо меньший кус от отравленного эллинского яблока. Впитывал этот яд на целых два семестра меньше, чем все остальные.
  
  И отдельно, чему я хочу вынести овацию, это стиль автора. Манера писать у Тартт просто на высоте. Она словно крадёт тебя в страну изысканного языка и изящной мысли, из которой ты возвращаещься в сладкой истоме и полный сожаления – потому что больше так никто писать не умеет! Пожалуй, Тартт взывает к моей лучшей, поэтичной части натуры, недобитой ещё чёрным юмором и цинизмом. Её взгляд на вещи тонок и многогранен. И просто прекрасен. Потому что так сыграть парой простых слов, вывернуть и подчеркнуть ими простые явления, превратив их во что-то особенное – это даже не талант. Это редкий дар.
  
  
  

  
  Край дымчатого неба подпирали размытые верхушки деревьев, горы словно бы стерли ластиком. Я так и не смог привыкнуть к этой особенности северных широт — горизонт исчезал без следа, а ты оставался скитаться робинзоном по рассыпающейся фантасмагории, в которую превращался хорошо знакомый пейзаж. Там, где когда-то была роща, теперь смутно проступали очертания одинокой березы, фонари и дымовые трубы парили над землей, похожие на неудачный карандашный набросок, — перекошенный парадиз, страна забвения, где все, что прежде помогало находить путь, было разобщено, разбросано в пространстве и, окруженное пустотой, казалось, источало неведомую угрозу.

  И даже юмор у автора, хоть и нечастый гость, так же тонок и интеллектуален. Словно для избранных. И ты ощущаешь себя особенным, потому что смог понять эту шутку "для своих" и снисходительно усмехнуться.
  
  

  
  в колледж для проведения расследования направлены секретные агенты Управления по борьбе с наркотиками. Описывая впечатление, произведенное «Чаттертоном» Виньи на молодое поколение 1835 года, Теофиль Готье утверждал, что после постановки пьесы в Париже по ночам то и дело раздавались одинокие пистолетные выстрелы. Здесь же, в Хэмпдене, по ночам не смолкал грохот спускаемой из бачков воды. Любители пыхнуть и закинуться бродили по кампусу с убитым видом, оплакивая потерю своих сокровищ. В туалете скульптурной мастерской случился настоящий потоп — кто-то ухнул в унитаз столько травы, что забился сток и пришлось вызывать сантехников.

  В сноске под этим высказыванием упомянуто энное произведение Виньи, в котором семнадцатилетний непризнанный поэт в момент отчаяния пустил себе пулю в висок. Чтобы каждому было доступно ощутить себя в элитном клубе, независимо от его до-книжных познаний.
  
  Единственное, к чему у меня возникла даже не претензия, эдакое знаменитое высказывание Сухомлинского из подсознания – то, что сделал Генри в конце книги. Ну это же воняет голой театральщиной, пожалуйста, Тартт, не роняй так себя! Это похоже на торопливый слив сюжета, усталый последний росчерк пера со словами "и так сойдёт". Генри, считающий себя чуть ли не Богом; Генри, которого трудности никогда не останавливали, а лишь подстегивали; холодный стоик Генри, человек-калькулятор... Нет, не верю!
  
  За сим я кончаю свой восторженный монолог. И прошу заблудшего сюда читателя лишь об одном: если вы тоже прочли книги Тартт и остались так же сладко растревожены её мастерским жонглированием словами, подскажите пожалуйста авторов с таким же даром! Потому что я очень хотела бы такого разыскать. Больше этого я хотела бы только четвёртую книгу Донны Тартт.
  

  42

  521