Рецензия на книгу

• 

  Volhabook14 ноября 2015 г.

  Этот ноябрь смело можно называть "месяцем Дины Рубиной!"Столько ее книг я не читала(перечитывала) никогда, да и многие из них книг открыла для себя впервые.
  Но почему-то среди монументальных романов и повестей, ближе к душе легла эта небольшая книжечка эссе, наполненная приятным и томительным ароматом послевкусия путешествий и поездок в Голландию, Италию,Германию,Францию и Испанию.
  О чем они? Нет смысла пересказывать, не только из-за боязни спойлеров. Просто это надо читать самому. Тихим вечером под торшером с абажуром и кружкой горячего чая. Довериться автору, цепко ухватившись за ворот ее плаща, прошагать следом , не теряя из виду мелькающую в толпе ее любимую шляпу, и не выпуская потной ладошки, чтобы, не дай Бог, не потеряться в водах ее памяти: городах, лицах, гостиницах, живности и живописи(Не забываем, что муж у нас художник!)подсмотренных ситуациях, только что выхваченных еще горячими со сцены жизни или архивно - припорошенных, бережно хранимых в седых руках и морщинах. Ну ладно, можно и без абажура обойтись!Но чай обязателен!Ибо та весна в Провансе была холодна и плаксива. Однако...
  
  

  
  С возрастом я привыкла к таким вот, якобы совпадениям, которые стряпают, незатейливо маскируя их под случайность, мои кураторы в департаменте небесных повинностей. А в юности, бывало, и поражалась, и ужасалась тому, как неустанно муштрует меня некий въедливый педагог, как плохо успеваю я по этим наиточнейшим дисциплинам, сколько раз сдаю переэкзаменовки, и с каким бестолковым прилежанием зубрю и зубрю один и тот же параграф: «Осторожное продвижение в пространствах, смыслах и словах».

  Почему так покорили мое воображение эти путевые заметки?Где интересен и важен каждый портрет в интерьере, сколотый уголок ступеньки, стул в гостинице, каждая книга, подобранная на блошином рынке, каждая замусоренная речушка, пасущиеся голуби на площади, обжигающий кофе на террасе "с видом" и черный блокнот для записей. Где ОБРАЗ увиденного тут же переносится в СЛОВО, не теряя своей живописности, правдивости и силы.
  

  
  Так в больших розовых раковинах присутствует и строительная мощь кальция и ломкость закругленных водою завитков...
  
  Неужели эти люди, думала я, – лениво развалившие ноги с застиранным исподом ляжек, с тускло седой растительностью в укрытьи сокровенной тайны, отпустившие на произвол бледно-пупырчатые мешочки грудей, – не чувствуют, какая грозная слепящая энергетика идет от обнаженного тела, неужели не понимают, что одежду мы надеваем именно потому, что не знаем – что делать с этой свободой, с этой прамощью райских кущ, с этим грозным Господним проклятьем отнятого бессмертия?…
  …А вовсе не потому, что холодно или неприлично… "

  Каждый рассказ в этом сборнике по-своему увлекает и держит, но один, особо щемящий о Ван Гоге и Тео...Таких совпадений просто не бывает. Она права.
  
  

  
  Книга писем Ван Гога была прочитана, все зачеты, как казалось мне, сданы. Иногда вечером, лежа перед сном в очередном номере очередного отеля, я принималась опять листать ее, возвращаясь к тому или другому письму, — прощалась с книгой, поскольку по опыту знала: вернувшись домой, я ставлю книгу на полку, никогда больше к ней не возвращаясь. Книга, сопровождавшая меня в путешествии, становится как бы неотчуждаемой частью тех мест, отдаляется от меня, образуя в памяти кокон времени… Но хрипловатый резкий голос художника — я знала — будет еще какое-то время звучать в моих мыслях, так же, как с безмолвной нежностью будет отвечать ему голос брата…

  Мне нравится ее мир!Настоящий, "текучий сверкающий мир, отмытый в семи водах моего воображения, очищенный от мусора подворотен, процеженный сквозь белесый налет хамсина на воспаленном нёбе нашей прихворнувшей Вселенной…" тот, который придумала себе сама и в который старается запихнуть всех, кого любит и кто ей интересен: друзей, детей, мужа, даже собаку. И так продолжается до тех пор пока все нужные слова не изольются, рукопись не будет отослана в издательство и возникнет та самая пугающая тишина -хрупкая и ранящая.
  

  
  Как описать ее, как передать легчайшую взвесь тишины, этот вздох, этот бесшумный прочерк воспоминаний?… Вот оно, мучительное и сладостное — Время соловья…

  И становится тесно в груди, немыслимо жмет квартира, начинают раздражат привычные, даже любимые звуки и новая дорога солнечным свитком раскладывается впереди. И ты сам, полный надежд, в предвкушении чуда собираешь чемодан и бежишь, бежишь, бежишь. Да только...
  

  
  — Не плачь, — устало проговорил художник. — Тоска все равно остается…

  3

  81