Рецензия на книгу

• 

  rich_witch11 декабря 2025 г.

  Происхождение видов тоски. Естественный отбор литературных предпочтений.

  Унылый урок биологии. За окном творится сама жизнь! Необузданная, занимающаяся неприличным размножением и фотосинтезом без всякого на то разрешения. А в классе... запах вселенской тоски, формалина и несбывшихся надежд. Учительница, носитель высшего педагогического разума, произносит сакральные заклинания, от которых зависит твоя будущая оценка: «Естественный отбор… борьба за существование… изменчивость… виды... разновидности... подвиды подвидов...»
  
  И пока она доказывала, что наши далекие предки были чем-то средним между лемуром и сарделькой, мое сознание услужливо рисовало портрет главного виновника торжества. Нет, не благородного седовласого гения с томом в руках. А косматого, бровастого старикашку в просторной холщовой рубахе. Сидел он не в опрятном кабинете, окруженный глобусами, а восседал где-то в Ясной Поляне, сурово взирая из-под нависших кустистых бровей на копошащихся муравьев. И одним только недовольным, слегка утомленным всем этим миром видом, рождал мириады ненужных, головоломных сложностей.
  
  С каких, простите, фиговых яблок, сорванных с древа познания добра, зла и отчаяния перед контрольной, мне тогда пришло в голову, что Чарльз Дарвин и Лев Толстой это один и тот же человек?..
  
  А суть была в бороде.
  
  Не аксессуар, а экосистема, заповедник мудрости и суровости. Тот самый взгляд из-под нависших бровей, который пронзает время, страницы учебника и твою неготовность к опросу, и говорит без слов: «Дитя, ты даже не представляешь, какие глубины мироздания я для тебя раскопал. И ты будешь это учить... ХА...ХА...ХА...»
  
  Дарвин разглядел в нас всех потомков обезьян, а Толстой всю нашу душевную немощь и лицемерие. А я, глядя на них, видела одно: автора домашнего задания. Сурового, косматого, неумолимого. Чарльза Львовича. Естественный отбор человеческих душ и происхождение моих двоек...
  
  Очевидно, гены, отвечающие за историческую проницательность и зрительную память, в моем случае пали первой жертвой естественного отбора. Вымерли тихо и бесследно, как мамонт в Сибири, не оставив потомства и основательно подпортив мою успеваемость по гуманитарным и естественным наукам одновременно.
  
  Нет, ну похожи ведь...

  
  Оказалось, что за грозными бровями и бородой, которые в школьном воображении сливались в образ единого сурового исполина, жил человек, который писал о мире с трепетом влюблённого. Это огромное, тёплое, местами наивное, но бесконечно искреннее любовное письмо к природе, которую он наблюдал, коллекционировал и обожал.

  «Злой старикашка» из моих подростковых кошмаров оказался на удивление скромным и застенчивым рассказчиком. Он ведёт тебя за руку, как добрый, но одержимый дедушка, наш Дроздов, по бесконечным лугам, лесам и голубиным питомникам, с упоением показывая: «Смотри, как интересно! Видишь этот крошечный клювик? А эта едва уловимая полосочка? И из этого, представь, может родиться новая форма!» Он складывает свою теорию из тысяч наблюдений за дождевыми червями, усоногими рачками, ползучими растениями и голубями (он был участником двух клубов любителей голубей! (весьма уважаемым, полагаю). Да, целые главы про голубей! И на каждой, каждой странице записано между строк: «Это же чудо! И оно везде!»

  В этой книге нет злобы. В ней есть страсть естествоиспытателя, который прожил жизнь в диалоге с живым миром и не мог не поделиться самым сокровенным: ощущением родства всего сущего. Когда он пишет о «борьбе за существование», в его словах нет жестокости вот этого вот социал-дарвинизма, но там есть трагическая и величественная честность сада, где одно тянется к свету, а другое ему мешает.

  Например, оказывается, что даже крылья насекомых это бывшие органы для дыхания. Представляете? Какая-то древняя букашка дышала через трубочки, а потом, за миллионы лет, эти трубочки стали крыльями, и она полетела!

  Или вот его наблюдения за домашними животными. Он подметил, что у многих из них уши висят тряпочкой, и выдвинул гениально простую теорию: потому что им не страшно! Дикому зверю надо постоянно шевелить ушами и ловить звуки опасности.Получается, наша забота сделала животных милыми, но немножко туговатыми на ухо.

  Вот, смотрите, личинка стрекозы и какая-то рыба Cobitis. У них пищеварительный канал - «три в одном». Один и тот же орган умудряется и еду переваривать, и кислородом снабжать, и отходы выводить. Тесновато, некомфортно, но зато дешево и функционально.

  А вот с гидрой вообще цирковой номер. Это существо настолько просто устроено, что его можно вывернуть наизнанку. И оно не умрёт! Просто поменяет функции местами: та поверхность, которая раньше ловила еду снаружи, теперь будет её переваривать внутри, а бывший желудок станет дышать.

  Природа, конечно, не для слабонервных.

  В детстве читаем Пришвина, Паустовского, «Лесную газету» Бианки. Потом Дарвина. Такой вот естественный отбор чтения. Сначала тебе преподносят природу как волшебную сказку, а потом приходит он, косматый дед, кладет перед тобой кирпич «Происхождения видов» и говорит: «А теперь, дитя мое, давай разберем эту сказку».

  И странное дело, она от этого не становится менее прекрасной. Она становится еще прекраснее. Потому что это уже не детская вера в доброго духа леса, а взрослое изумление перед гигантским, бездушным, гениальным механизмом, который методом бесконечных проб, ошибок и смертей создал и стрекозиные крылья из дыхалец, и вывернутую наизнанку гидру, и твой собственный глаз, который сейчас скользит по этим строчкам (да-да, взгляд скользит...)

  Паустовский учил видеть душу в одинокой березе. Дарвин же показывает, как эта береза тысячелетиями вела беспощадную войну за свет с соседними елями, как ее кора приспособилась защищаться от нашествия жуков. Это не отменяет души, а добавляет к ней титаническую, эпическую историю выживания. После Дарвина смотришь на лес и видишь поле невидимой, непрекращающейся битвы, творчества и сотрудничества, длящейся миллионы лет.

  Так что да, сначала лирика, потом биология. Сначала восхищение, потом понимание. И наконец восхищение, помноженное на понимание.

  Спасибо, мистер Дарвин. За то, что раскрыли главную тайну: мир не унылый урок биологии, а захватывающий, немного безумный роман, где мы все (и береза, и голубь, и я со своей двойкой) строчки в бесконечном, великолепном и слегка нелепом черновике эволюции.

  (В конце концов, даже теория эволюции бессильна против единственного, истинно бессмертного вида — двойки в дневнике).

  16

  543