Рецензия на книгу

• 

  Ms_Lili20 ноября 2025 г.

  Трагедия познания

  «Солярис» — книга, которую легко найти, трудно прочитать и невозможно забыть. Она как планета, о которой она рассказывает: кажется молчаливой, но под поверхностью у неё идёт бесконечная жизнь, густая, вязкая, непостижимая. Я читала её давно, и всё это время она как будто оставалась где-то рядом: не в сознании, но на фоне, как тихое гудение в глубине памяти. Недавно я решила перечитать и удивилась, насколько хорошо её помню. Это, наверное, знак того, что для меня она из тех книг, которые остаются навсегда.

  История предельно минималистична и сдержанна (как я люблю): четверо мужчин (Кельвин, Гибарян, Снаут, Сарториус) живут на орбитальной станции над планетой Солярис. Планета уникальна: вся она — один живой океан, существо, разумное, но непостижимое. На протяжении десятилетий люди пытаются его изучать, строят теории, проводят эксперименты, но всё тщетно. Как говорит Снаут, один из участников экспедиции, земляне вовсе не ищут иного разума, они ищут отражение самих себя. «Мы не ищем никого, кроме людей. Не нужно нам других миров. Нам нужно зеркало». Эта фраза — ключ к роману. Лем показывает, что человек в своём стремлении к познанию ищет не понимания, а подтверждения собственной исключительности.

  Когда океан, наконец, отвечает, он делает это по-своему, зеркально: извлекает из глубин человеческого подсознания то, что человек сам вытеснил, и придаёт этому форму. Каждому из членов экипажа он возвращает материализованную проекцию его тайной вины и боли. Для Криса Кельвина это его жена Хари, погибшая десять лет назад. Эта гостья не человек, не копия, а «материализованная проекция того, что относительно данного человека содержит наш мозг». Она — память, ставшая плотью, и в то же время укор памяти, её физическое обвинение.

  Так книга превращается в размышление о границах реальности и самопознания. Где заканчивается сознание, если оно способно создавать жизнь? И способен ли человек вынести встречу с собой, если его внутренний мир вдруг становится внешним? Кельвин, пожалуй, самый гибкий из обитателей станции, и единственный, кто пытается принять своего гостя. Остальные замыкаются в себе, боятся, скрываются, сходят с ума, теряют способность к коммуникации. Даже когда очевидно, что перед ними нечто исключительное, они не могут рассказать об этом ни друг другу, ни Земле. Лем здесь безжалостен: человеческий язык, созданный для описания мира, оказывается бессилен перед непостижимым.

  Эти люди не способны к общению ни между собой, ни со своими гостями, ни с океаном. Они прячут своих гостей друг от друга, врут руководству, не решаются описать происходящее. И это, пожалуй, самое точное изображение человеческого бессилия перед непонятным: не в том, что мы не можем объяснить, а в том, что не можем даже договориться о словах. Галлюцинации ли это? Материализация? Симптом? Ответ океана или отражение нашего собственного мозга? Всё равно. Даже если это просто сон — это сон, в котором человек остаётся один.

  Именно поэтому конфликт Лема с режиссёрами Тарковским и позже Содербергом стал почти легендой. Эта байка давно живёт отдельно от книги, но в ней удивительным образом отражён сам смысл «Соляриса». Лем писал о познании и о разрыве между разумами, Содерберг говорит в своем фильме о любви, Тарковский увидел в истории метафору вины и искупления, и, в конце концов, любви к своему дому. И каждый оказался прав, потому что каждый, как и герои романа, увидел в океане своё зеркало. И, возможно, в этом есть лемовская ирония: никто не может рассказать «Солярис» иначе, чем через себя.

  В фильме Тарковского особенно заметно это смещение акцентов. Если у Лема Кельвин остаётся на станции в ожидании, в одиночестве, перед лицом тайны, то у Тарковского он будто возвращается домой. Последняя сцена, где герой оказывается в доме отца на островке океана, превращает философскую трагедию в метафизическую притчу о прощении. Дом этот — не Земля, а её образ, подарок океана, сделанный в ответ на человеческое желание быть понятым. Тарковский, в отличие от Лема, дарит герою утешение. Он не спорит с автором, а, как океан, отвечает по-своему. «Солярис» живёт не только как текст, но и как феномен: он порождает отражения, интерпретации, переосмысления. Каждый новый читатель, зритель, режиссёр вступает с ним в контакт, и каждый выносит из этого контакта своё. Как и океан, роман не говорит напрямую; он только отражает.

  В финале книги Кельвин говорит, что ищет ущербного бога - несовершенного, но способного к состраданию. Это, кажется, и есть суть книги: океан мог бы стать богом, но не стал. Он не понимает, что творит. У него психика ребёнка, выдвигает гипотезу Снаут (устами Снаута в принципе озвучены все основные идеи книги). Но, может быть, и у человечества тоже психика ребенка.
  «Солярис» — книга про невозможность понять другого. И про то, что даже встречаясь с самим собой, человек не узнаёт себя. В конце остаётся грусть, не о провале науки или несостоявшемся контакте, а о том, что никакое познание - ни рациональное, ни чувственное - не спасает от одиночества. Кельвин остаётся на станции, один, но всё ещё ждёт. Ждёт, может быть, не чуда, а просто возможности быть понятым.

  «Солярис» будто тёплый и холодный одновременно, читаешь и чувствуешь, как внутри всё сжимается, но и проясняется. У него есть какая-то особенная тишина, не пустота, а именно тишина, в которой мысли звучат громче, чем слова. И что удивительно: чем больше проходит времени, тем больше «Солярис» кажется не фантастикой, а чем-то предельно человеческим. Каждый раз, когда к ней возвращаешься, она будто открывается заново - как океан, который никогда не даёт одного и того же отражения.

  48

  348