Рецензия на книгу

• 

  Morra14 октября 2015 г.

  "Самое страшное – это когда злодейство становится повседневностью".

  Осознав масштабы репрессий 1930-1940-х, Евгения Гинзбург печально замечает: И всех-то нас история запишет под общей рубрикой «и др.». Ну, скажем, «Бухарин, Рыков и др.» или «Тухачевский, Гамарник и др.». И ужас ползёт по позвоночнику, когда думаешь, сколько было этих «и др.», у которых отняли свободу, семью, молодость, красоту, которых вышвырнули в снега крайнего севера, которые вешались, сходили с ума, превращались в живые трупы, умирали от цинги и голода. И страшно не только от нечеловеческих условий и физической боли - мы многое можем вынести, мы умеем цепляться за жизнь; безмерно страшно от Абсолютной Бессмысленности происходящего, от великой несправедливости, от абсурдности ситуации - наказание за преступление, которого не было. Для того, чтобы выжить, выстоять в этом кошмаре, не потеряв человеческое лицо, не утратив умение чувствовать, радоваться, удивляться, поддаваться обаянию стихов, природы, случайных знакомых, воистину нужно обладать титановым стержнем. А, может, как раз напротив, может, спасает как раз умение даже среди творящегося вокруг ужаса видеть прекрасное.

  Судьба Евгении Гинзбург - это судьба многих тысяч. Арест, тюрьма, этап, лагеря на Колыме, лесоповал, освобождения и повторные аресты, яростная надежда, родившаяся 5 марта 1953 года. Об этом немало написано, хоть самое известное, наверное, произведение я так и не осилила. Гинзбург на лавры Солженицына никогда не претендовала - она всего лишь искренне и правдиво рассказала историю своей жизни, но как это много! И эта правдивость подкупает больше всего. Такая интеллигентская правдивость, замечающая и фиксирующая и внешние детали, и колоссальную внутреннюю работу, чуждая голой откровенности и вульгарности. Проза Гинзбург безыскусна, лишена намеренного сгущения красок и чрезмерного описания "ужастей", насквозь эмоциональна и субъективна (ведь это, прежде всего, история жизни самой Гинзбург, её послание внукам, которых она, быть может, и не увидит), местами категорична, но одновременно достоверна в описании лагерного и тюремного быта. И, наверное, хорошо, что "Крутой маршрут" был опубликован именно в таком виде - не окончательном, подвопросном. Не известно ещё что бы вымарала советская цензура, а что - суровый личный цензор. А так нам остались и лиризм, сентиментальность, внутренние метания, и не приукрашенная правда. Удивительной красоты и мощи сцена встречи с Вальтером в буран, когда Евгения наконец покидает свой страшный лагерь в Эльгене, не в силах ждать подходящей погоды. Искренние стихи, сочинённые по случаю Нового года в ярославской тюрьме. Акт всепрощения, подпорченный мелкой местью - передайте моему палачу хлеб, но не забудьте сказать от кого. Рано повзрослевшие дети - "мама, не плачь перед ними". Наконец, моя любимая сценка столкновения на безлюдном пустыре с блатным, требующим чистый паспорт для своей бабы - как же, чистый, размечтался! Страх, недоумение, смех. Вообще, подумалось о том, что "Крутой маршрут" во многом напоминает "В когтях ГПУ" Франтишка Олехновича - та же бессмысленность происходящего, те же декорации и всё та же попытка остаться человеком, спасаясь искусством и иронией. Олехновичу, правда, повезло отмотать свой срок ещё до страшного террора 1930-х. С другой стороны, Гинзбург очень часто просто везло - на хороших людей (даже среди конвоиров, следователей, НКВДшников) и обстоятельства. Бессмысленная и беспощадная судьба хоть в чём-то компенсировала восемнадцать лет, вырезанных из нормальной жизни.

  39

  573