Рецензия на книгу

• 

  Navashdenie15 января 2008 г.

  А я вот сейчас на ночь глядя, уже не пытаясь всматриватся сонным взглядом, все-таки пробормочу, как бормочут в этой реальности, чтобы хоть этим как-то отделиться от вязкого абсурда сновидения.
  Это такая незлая, дружеская шутка - рушить миры? Сидят, значит, два демиурга и образно представляют себе свои живые миры в виде карточных домиков, или чего там еще - и с, может быть, даже глубокомысленным диалогом, спокойно и беззаботно рушат, может, не до основания, все-таки миры, жаль; но сеют смуту и больше в мире почти ничего кроме нее - не остается. Я держу в руках книгу, которая по статусу своему непременно должна быть моей, не как факт имущества, мне принадлежащего и мирно покоящегося на полке - а как еще одна цельная частица внутреннего света. И эта книга - надо же, как хитро и забавно! - вполне дается мне в руки, совсем не противится, ластится, как кот с на самом деле, скверным характером, насмехается, протягивает на ладонях и прячет иллюзию и мираж свой в зажатой горсти.
  Это как-то несерьезно. Потому что так - нехорошо, это серьезней вышло в истории пусть, не вписывающегося в статистические данные, но довольно замечательного количества личностей. Звучит пафосно, но не менее пафосно все получается, действительно уже пройдя по нити, до оскорбленно-ошарашенного (надо же, такое слово даже, как оно кстати!) понимания. Конечно, мне легко, флегматично запить все чаем и ничуть не потревоженными старыми добрыми снами забыться. А красивые картинки на зеленой обложе и вкусно пахнущую бумагу - отложить, и больше никогда не прикасаться. Но - в этом есть что-то не то; замашки и широкие жесты Лойсо.

  и открытое письмо фраю под впечатлением:
  

  Несколько неуютно окликать «Фраем», Фрай ли Вы тот, что был толмачом у косноязычного Моисея, невыдуманный персонаж, ставший глашатаем нового света в истории? Но, все же – Фрай, здравствуй. Это пишет тебе ребенок, да, маленький, живой, чувственный и вдумчиво-серьезный, несознанно и с радостным предчувствием вечно влекущийся к свету. Я – внутренний ребенок, которому смешно считать числа прошедших лет, помню тебя, как же не запомнить твою лохматую веселость, улыбающийся взгляд и на прощанье – твердое обещание, что чудо существует и будет существовать всегда-всегда, уж мы-то это знаем. С тех пор, как ты провел меня по своим снам и мыслям, научил находить пороги и сидеть на них, вглядываясь в непознаваемые и восхитительные миры, показал говорящие мостовые и рассказал, с удивительной серьезностью, о том, что каждый предмет можно услышать – я пишу тебе письма - бессловно и жду, жду с душевной верой писем от тебя, ни что не может быть светлей этих писем – потому что я знаю, с детской категоричностью, что ты сам по себе – свет. И вот – я вижу твое письмо, я беру его в руки с особенным восторгом, что ярче бесконечного трепетного предожидания, я становлюсь этим письмом, каждой фразой, каждой историей, там рассказанной, запахами пропитываюсь костерными, протаптываю тернистые и легкие дороги след в след. Улыбаюсь, все принимаю и понимаю. Верю тебе снова и снова, как сталкеру, ведущему по верным путям. И тут вдруг вижу тебя впереди: спокойного, лениво усмехающегося, идущего с той же уверенностью по явно простым, но топким дорогам – промозглый ветерок равнодушия и безразличности болтается рядом с тобой. Зажмуриваю глаза, открываю снова, смотрю серьезно и внимательно – ты оборачиваешься, улыбаешься, а глаза молчат. Но я верю, машу рукой, смотрю сквозь пальцы смешливо и иду за тобой, как верный прирученный лис. Ты проводишь меня по старому Городу, говоришь, как заядлый экскурсовод, а в Городе ветром разносит пепел и странный серый сумрачный свет без солнца падает ровно, не оставляя теней. Тут пусто, так же пусто, как на красиво слепленной панораме, где все есть и нет совсем-совсем никого и ничего. Мне тревожно, я дергаю тебя за рукав и вопросительно смотрю, пытаясь в глаза, ты же рассеяно пожимаешь плечами, поправляешь плащ и неловко замахав рукой, бормочешь на прощание знакомые слова. Протягиваю руку, а ты ушел уже, растворился, исчез темным путем и остается только эта твоя не твоя улыбка. Фрай, шепчу, Фрай, что же мне делать? Я, посреди этого пустынного куска мира, один остался, совсем один – без надежды, потому что нет тут солнца, просто нет. Блуждаю по нему, пытаюсь увидеть что-то настоящее в шаблонных зданиях и наконец – захожу куда-то за край, останавливаюсь, устало провожу рукой в воздухе, и со вздохом, теряю себя, очутившись во плоти самого взрослого человека, аккуратно сложившего письмо, не забыв положить в ящик стола. Негласная печаль застыла в моих глазах, притухла ясность, забилась в угол вера, и во мне стало пусто и зябко. Нам, детям, очень свойственна впечатлительная память – я никогда не забуду этого сумрачного мира, Фрай, а может быть, все-таки когда-нибудь подумаю, что этот твой путь – и есть основной из путей и буду со взрослой уверенностью вплетать в события серые нити из того неба. Но мне очень-очень горько, понимаешь?

  Всегда помнящий, надеющийся, верящий, твой лис и внутренний ребенок.

  3

  33