Рецензия на книгу

• 

  Deuteronomium25 октября 2025 г.

  Поэзия как алиби для тирании

  Пережив со своей страной сначала нацистскую оккупацию, а затем подавление Пражской весны советскими танками, Кундера в своем творчестве навсегда остался писателем-изгнанником, препарирующим темы памяти, забвения, любви и власти с хирургической точностью. Роман «Жизнь не здесь» (1973), написанный уже в эмиграции, но еще хранящий в себе пепел и боль пражских мостовых, — это, пожалуй, самое беспощадное его исследование природы «лиризма». На примере одного юного поэта Кундера ставит пугающий диагноз целой эпохе, показывая, как жажда эстетического совершенства может мутировать в пособничество тоталитарному злу.

  В центре повествования — Яромил, мальчик, рожденный и вскормленный в герметичном коконе безграничной материнской любви. Его Маман, сама нереализованная творческая натура, лепит из сына гения, оберегая его от грубости мира и вскармливая его нарциссизм. Яромил растет, и его единственным способом взаимодействия с реальностью становится поэзия. Он не живет — он рифмует жизнь, превращая любое событие, от первой эрекции до политического переворота, в материал для своих виршей. Любовь для него — не встреча с Другим, а лишь повод для создания пронзительного образа; женщины — музы или препятствия на его пути к славе. Повествование разворачивается на фоне драматических событий в послевоенной Чехословакии, кульминацией которых становится коммунистический переворот 1948 года.

  Здесь и рождается главный конфликт романа. Это глубинное расхождение между лирической иллюзией и эпической реальностью. Внутренний мир Яромила, где он — страдающий гений, а все вокруг — лишь декорации, сталкивается с объективным миром, где поступки влекут за собой необратимые последствия. Яромил с восторгом принимает новую революционную власть, ибо она, как ему кажется, обещает перестроить несовершенный мир по законам поэмы. Апогеем этого самообмана становится его предательство: он доносит на брата своей девушки, который пытается бежать из страны. Для Яромила этот акт — не низость, а высшее проявление революционной сознательности, почти поэтический жест, приносящий хаос реальности в жертву гармонии идеи. Конфликт разрешается с фирменной кундеровской иронией: юный поэт, мнящий себя титаном, умирает жалкой, нелепой смертью от простуды, так и не дождавшись ни славы, ни трагического финала, достойного его стихов.

  Кундера выносит сокрушительный приговор не поэзии как таковой, но «лирическому возрасту» человечества. Лиризм, в его понимании, — это эгоцентричное мироощущение, свойственное юности, когда весь мир кажется лишь зеркалом для собственных эмоций. Поэт, по Кундере, это человек, застрявший в этом возрасте навсегда. Пока он остается в пределах искусства, он может быть гениален, но когда эта лирическая позиция переносится в сферу жизни и политики, она становится предтечей тирании.

  Революционер, желающий стереть старый мир до основания и построить новый, дивный мир, часто руководствуется теми же инфантильными, нарциссическими импульсами, что и поэт-подросток. Он не видит людей, он видит лишь материал для реализации своей великой идеи. Яромил, с легкостью отправляющий человека в застенки; это страшная метафора того, как эстетизация насилия и романтизация радикализма становятся смазочным материалом для машины государственного террора. Кундера показывает, что за пафосными речами о светлом будущем часто скрывается лишь незрелость, неспособность принять мир в его несовершенной сложности и, в конечном счете, зияющая пустота на месте эмпатии.

  «Život je jinde», «жизнь не здесь» — это фраза, которую юный Артюр Рембо, архетип поэта-бунтаря, бросил своей матери. У Кундеры эти слова становятся эпиграфом к существованию и мировоззрению Яромила. Это универсальный девиз эскапизма. Для главного героя подлинная, настоящая жизнь всегда находится где-то в другом месте: в будущем, где его признают великим поэтом; на страницах книг; в пламени революции, которая очистит мир. Он физически неспособен жить «здесь и сейчас», его реальность — это черновик, который можно и нужно переписать начисто, не считаясь с потерями. Эта установка лишает его настоящего, делает его слепым к подлинным чувствам окружающих и, в конечном итоге, к собственной жизни; трагическая ирония названия заключается в том, что в погоне за иллюзорной «жизнью, которая где-то там», протагонист полностью упускает и разрушает ту единственную, данную ему жизнь, что была «здесь».

  Кундера создает уникальную атмосферу интеллектуального вскрытия, используя свой фирменный полифонический метод. Повествование постоянно ветвится: автор прерывает рассказ о Яромиле философскими эссе о природе поэзии, историческими справками, сновидениями героя и даже альтернативными сценариями его биографии. Этот прием, подобный «эффекту отстранения» у Бертольта Брехта, не дает читателю эмоционально слиться с персонажем. Вместо этого мы вынуждены наблюдать за ним с дистанции, словно за лабораторным образцом, что многократно усиливает аналитический эффект романа.

  Автор с сарказмом комментирует самые патетические моменты в жизни героя, обнажая их банальную, эгоистичную или фрейдистскую подоплеку. Этот эффект прекрасно иллюстрирует эпизод, когда Яромил подглядывает в замочную скважину за купающейся матерью своего друга. Кундера скрупулезно описывает бурю эмоций в душе юноши (возбуждение, стыд, страх) но тут же переключает регистр. Реальный опыт вуайеризма мгновенно перерабатывается сознанием Яромила в воображаемый сценарий, в котором он уже не подлый подглядывающий, а смелый герой, вторгающийся в ванную. Этот микроэпизод — вся суть его натуры: реальность для него лишь сырье, которое его лирическое «я» немедленно превращает в самооправдательную и самовозвеличивающую фантазию.

  «Жизнь не здесь» — это вневременное высказывание о соблазнах и опасностях идеологического радикализма, рожденного из инфантильного солипсизма. Кундера с блеском доказывает, что дорога в ад тоталитаризма часто вымощена не только благими намерениями, но и хорошими стихами. Это полотно, требующее от читателя не столько сопереживания, сколько интеллектуального соучастия, и наградой за этот труд становится горькое, но необходимое прозрение.

  14

  74