Рецензия на книгу

• 

  laonov12 октября 2025 г.

  Смуглый ангел (рецензия Канте хондо)

  Сначала я выпивал с Генри Миллером в баре, потом мы гуляли по набережной и я читал ему стихи о самой прекрасной женщине на земле: московском смуглом ангеле. Потом мы кормили на улице бездомных собак, а когда стемнело, я, с томиком Миллера, упал в жёлтую листву под фонарём, похожего на святого в нимбе, и делал с ним «ангела», как в снегу.
  Это было моё первое знакомство с Миллером. Я его ещё не читал, а нам уже было хорошо. Нечто подобное было и у нас, помнишь, мой смуглый ангел?

  Когда поздно вечером Миллер помогал мне подняться по лестнице домой, я остановился на лестничной площадке и блаженно улыбнулся, как если бы увидел бога, или смуглого ангела.
  Подойдя к окну, я увидел настоящее чудо. Даже Миллер слегка улыбнулся.
  Между окошками, в радостной синеве (кажется, это было всё-таки утро), левитировал жёлтый листик. Я даже не сразу понял в чём дело. Он просто невесомо парил в воздухе, как женщина в фильме Тарковского — Зеркало, над постелью:
  

  • Любимая.. ты летаешь? Что с тобой?
  • Дурачок.. я просто люблю тебя..

  
  Кадр из фильма Тарковского - Зеркало, с очаровательной Маргаритой Тереховой.

  Так и листик, парил в синеве, и словно бы мечтал о чём-то своём, и даже, кажется, по-женски улыбался своим мечтам, тёплым и солнечным, как лето: быть может жёлтый свет листочка, это пронзительная, как душа, тоска о лете, ставшая от любви - зримой?
  Только потом я увидел, что листик держался на невидимой паутинке. Но это было не важно: я видел чудо. И я кротко поцеловал окошко, как иконку в детстве, в церкви, помолившись опавшему и святому листочку.
  Наверное, с этим образом можно сравнить книгу Миллера: кто-то увидит в романе — тлен, похоть, тёмную слякоть разврата, а кто-то.. увидит чудо любви и одинокого сердца. Пусть и распятого в синеве, между страницами, как между окнами.

  Ночь. Я лежу в постели. Сердце бьётся куда-то в космос, не замечая моей глупой груди и потолка и даже, перепуганной и крестящейся старушки, живущей этажом выше.
  Как там у Цветаевой? - Рас-стояния, вёрсты, Миллер. Нас расставили, рассадили..
  Книга Миллера — на моей груди.
  Нет, в разлуке с любимой, читать такие романы, наполненных жарким сексом — преступление. Всё равно что играть в русскую рулетку — с Барсиком или с клёном в осеннем парке.
  Раскрытая книга на груди, когда ты лежишь в постели, похожа на дефибриллятор: разряд, ещё разряд..
  И как в страшной готической сказке, только что придуманной мной, у умершего, запускается не сердце, но — поднимается член.

  Это не смешно. Читать книгу, томиться по смуглому ангелу.. чередуя слёзы, с эрекцией, стыдясь и того и другого, перед Барсиком: читать Миллера в постели с кошкой — экзистенциально опасно. Особенно если вы мужчина. Особенно, если вы зачитаетесь и забудетесь, и Барсик, непристойно виляя бёдрами, и поджав переднюю лапку, а потом ещё одну, словно он собирается не охотиться, а стать святым и левитировать, бросается на чудесным образом возникший над синевой одеяла, индейский вигвамчик.
  И вы от неожиданности и лёгкой боли, - кричите. Барсик прячется под кровать, словно моя сумасшедшая любовница, старушка этажом выше, снова крестится, Миллер падает с постели и книга на миг словно бы замирает в воздухе.

  Я не сразу вошёл в поток романа. Т.е. не сразу расшифровал его код красоты, словно пьяный домушник, по ошибке, попавший не в квартиру к богатой женщине, а.. к одинокой старушке этажом выше: больше вора никто не видел, но иногда, по ночам, из спальни старушки, раздавались странные стоны и удары плёткой.
  Я могу понять тех читателей, которые ставят этому роману низкую оценку, или просто возмущаются грубостью и пошлостью в нём, или бессюжетностью: мол, это даже и не роман.
  Давайте так: есть романы, как и люди — не то что странные, но как бы — оборотни. Не совсем люди. И это хорошо. Есть ведь оборотни разные: можно стать волком, а можно.. солнечным зайчиком, травкой.

  Если вам хочется почитать о нежном сексе и об уважительном и трепетном отношении к женщине, жизни, не важно, то лучше читайте Тургенева, Остин, или Вжижека Травку.
  И всё же.. у Миллера растут такие нежные цветы на ладонях страниц, каких нет у Тургенева, которые равны нравственным чудесам Толстого.
  Просто представьте: вы ходите по удивительному зданию, как во сне, когда вы возвращаетесь в школу свою, но это как бы.. не совсем школа.
  Откроете эту дверь, а там, вместо физики — секс единорогов.
  Сознайтесь, что при всей необычности ситуации, вполне бредовой, и постыдной, вам не сразу бы захотелось закрыть дверь: всё же интересно посмотреть на единорогов! И разве важно, что они занимаются сексом? Это их выбор. Вы просто смотрите на единорогов!

  Или вот, открываете дверь, где шёл урок литературы, а там..
  Сидит одинокий старик. Он очень любит своего сына, взрослого уже, который этажом выше, занимается абортами и его руки в крови, как у палача средних веков.
  А старик его ждёт и любит, он прощает ему то.. что сын забыл о нём. От старика словно бы исходит свет: любовь его стала видна и затмила даже устыдившуюся себя, лампочку на потолке.

  Описал я этот эпизод предельно коряво, но поверьте, он равен свету на картинах Рембрандта и Толстого.
  Тема с абортами, как я понял, весьма символична: каждый из нас, под сердцем своим, вынашивает самые заветные мечты, творческие замыслы, любовь..
  И мы боимся их. Боимся себя и остаться с ними наедине в этом безумном мире и потому.. «делаем аборт», и живём дальше без любви, без своих сбывшихся мечтаний, без.. себя.
  И лишь иногда, по ночам, спустя годы, плачем, не зная почему.

  А вот в этом кабинете по истории— Миллер вспоминает реальный эпизод (роман — автобиографичен). — мы видим распластанную на полу — беременную еврейку, которую насилуют один за другим, польские солдаты, на глазах у её связанных родителей. А её братик.. бросается к ней, но получает прикладом по голове (что было дальше, я описывать не буду).
  Тут тоже важный момент: потом, этот еврей вырастет и переедет в Америку, и станет другом Миллера. От пережитого, он станет.. слегка с чудинкой, юродинкой. Даже в плане изложения того, о чём он говорит.
  И тут, внимательный и чуткий читатель вспомнит шекспировский образ: идиот, рассказывающий что-то, нелепо и сбивчиво, и его рассказ — похож на жизнь, на её безумие и невнятицу.
  А быть может несчастный идиот.. рассказывает Евангелие! Данте! Свою.. боль.
  А все смеются над ним. Смеются на брызги его слюней, его выпученные глаза, его непонятную и тёмную речь.

  Роман Миллера, построен именно по этой схеме.
  Осуждать и фыркать носом? Это не серьёзно.
  Мы же не газету читаем, а соприкасаемся с высоким искусством? Если читать чисто морально, то и буду пофыркивать, как андатра на приволье: просто ценности гг и мои — разные: найти женщину своей мечты и.. в этот же время страстно лезть под юбку к другой женщине.. Хорошо? Для меня — идиотизм. Но опять же, мы читаем не газету и должны принимать правила игры.

  Главный герой — молодой непоседа, начинающий писатель, не написавший ни одной книги и мучающийся муками рождения книги, своей судьбы и.. любви.
  У него — возраст Христа. Он женат, у него есть ребёнок, есть работа и жизнь.. но всё это словно бы крестный путь. Он мучается этой жизнью (кстати, интересный момент: у многих героев романа, есть свой крестный путь, некий метафизический кокон, в котором они мучаются и.. зреют: у одного, это сумасшедшая жена, у другой — парализованный муж. Она с ним, всё время, а чтобы не сойти с ума от ада жизни.. по вечерам ходит к другу, и там.. занимается жарким сексом с незнакомцами: фыркать и осуждать её? Кто мы такие, чёрт побери?

  И вот.. наш гг встречает Её, чудо всей своей жизни: загадочную Мару, с удивительными глазами, чуточку разного цвета, как в индийских легендах о древней Богине: Трав-ка-ах.
  Я люблю наблюдать за табунами солнечных зайчиков в текстах. Такими табунами славится Набоков и Платонов. И вот — Миллер (Набоков, одно время бунтовал против Миллера, но потом что-то из его вещей стал ценить)
  За табунами его солнечных зайчиков, хочется бегать по весеннему полю, голышом, и вы даже не против, что бы вас украли солнечные цыгане. Цыганки, точнее. Смуглые, с удивительными глазами, чуточку разного цвета.
  Я вот что заметил: у гг (Миллера), в детстве был друг, с именем на букву М. И жена у него — Мод. И встретил он Её — Мару.
  Я к тому, что словно бы с самого детства, мы слышим этот медитативный гул молитвы-предчувствия Её: омммммм.

  Читатель, входя в такие романы, должен как бы надевать скафандр.
  Ибо есть романы, куда мы весело плюхаемся, как в голубое счастье реки детства, с мостика, или бежим босиком по травке, или романтически блуждаем под дождём в тёплом пальто и с зонтиком.
  Согласитесь, если вы разбежитесь по мостику в пальто и с зонтиком, и прыгните в реку, с весёлым криком: йехуу!
  Вам вызовут дурку.
  Но среди читателей, мы почему то сплошь и рядом видим такое, и потом удивляемся: а почему нам не понравилась книга?

  В роман Миллера — нужно спускаться, в водолазном костюме. И тогда вы сможете рассмотреть прелестную и улыбчивую нечисть тёмных глубин.
  Есть ли у Миллера инферно? О да. А рай? Более чем.
  Вы можете на одной страничке встретить чудовищную метафору: сравнение плача женщины, со смываемым унитазом.
  И через пару страничек вы можете выйти из ада — в рай, какого нет и у Тургенева: Миллер приводит к себе домой любовницу, впервые, пока жена в отпуске.
  Они проходят на кухню, и он показывает ей столик, за которым он писал ей нежные письма.
  И что же делают они? Думаете, банально сметают со столика вещи и занимаются животным сексом?
  Нет. Женщина подходит к столику, наклоняется и.. кротко целует его, то тут, то там. Весь столик, который был сопричастен нежным письмам к ней: так в средневековых балладах, прекрасная смуглоокая принцесса, целовала уставшего коня, привезшего к ней, весточку от рыцаря.

  Разве ради таких зарниц рая, не стоит читать роман? Их очень много.
  Если вы.. не сноб. Или вам просто нравится прыгать с зонтиком и в плаще, в реку. Мало ли? У меня подруга, любила есть арбуз, с колбасой. Правда.. у неё было алиби: она была беременная.
  Миллер описывает секс — без прикрас. Напротив, он инфернирует его, словно бы намеренно, как бы занимая краски — у Босха, или Анри Руссо.
  Но мы ведь не за красотой секса приходим к Миллеру? Не за очаровательными лицами — к Моне или Мунку?
  Нужно брать прелесть романа, во всей его полноте, а не как в пищевом аутизме детства, когда мы вылавливали из тарелочки с супом, словно бы тонущий варёный лучок (ммм!), перчик, и вытаскиваем их на краешек тарелки, словно на залитый лунным светом, берег, где они романтически приходят в себя, а мама делает вам замечание: Саша, не дурачься, ешь нормально..

  Давайте начистоту: У многих из нас — читательский инфантилизм. Мы относимся к искусству, как к нежной ванне с пенкой, в которую хочется лечь с уютом, или как к вкусной вишнёвой булочке, или как к очаровательному платью, которое хочется надеть.
  И если нам гг не нравится, то мы можем брезгливо снизить балл книге.
  И что с того, если бы вместо писателя был, например, Гойя, с его Капричос, и на картине были эти же хтонические человеческие морды, страсти и не только?
  Только в музее этим принято восхищаться.. каждым мазком, а читатели разбалованы, как дети: они морщатся и негодуют и занижают оценки книге.

  С другой стороны, читая такие романы, я испытываю ревность. Потому что знаю, что читая о грубом сексе, или о неком цинизме главного героя, многие читатели, и не важно, им 16 лет или 30, 50, будут сладострастно и цинично.. соприкасаться лишь с инфернальной оболочкой, не проникая внутрь, к свету.. пусть и распятому.
  Кто-то получит удовольствие от сцены с сексом на асфальте у куста (от нетерпения не дошли до дома), возле лужи? Миллер, чтобы остудить жар, черпает из лужи воду и брызгает на свой живот и на свой член и.. на девушку..
  Кто то скажет: как животные!

  И будет почти прав, но так и не додумав свою мысль. Мы вообще преступно редко додумываем свои мысли: большая и лучшая часть наших мыслей, словно наши незаконнорожденные дети, развиваются вне нас, и встречая их на страницах Тургенева, Чехова, в фильмах Тарковского, или в музыке Дебюсси, мы грустно улыбаемся чему-то и гладим страничку на наших коленях, словно лицо нашей.. чумазой дочки, подбежавшей к нам на улице.
  Мне интересно,есть ли человек, некий милый аутист и поклонник Миллера, который сосчитал, сколько раз писатель упоминает животных, в своих метафорах? А он сравнивает половые органы женщины и с мёртвой улиткой и с угрём, и мужчину сравнивает то с червяком, то мышонком и т.д.
  Какой то Ноев ковчег уродцев, второй рейс, о котором ничего не говорит Библия.

  К слову, в романе много и нормального секса. Мой фаворит — эпизод секса Миллера со своей женой… когда она узнала, что у него другая и что он утром уходит от неё. Прощальный секс.
  Я плакал, читая этот секс. Да, дорогой читатель, иногда, и мужчины плачут во время секса, а не только женщины. И это не менее таинственно.
  Наверное, есть мужчины и женщины, которых возбудит этот секс.. но я воспринял его как грустнейшую музыку Шопена. Нет.. как испанский танец Канте хондо: вся боль в человеке, вся затаённая и измученная судьба — танцуют.
  И даже развратные и жаркие слова, слетаемые с уст женщины (жены, которых она никогда не говорила раньше — почему!!!) воспринимаются не как «слова с перчиком» (пубертаты лишь это увидят), воспринимаются (мной, по крайней мере), как те надрывные изломы рук в танце Канте Хондо, похожие на терзаемые ветром поздней осени - последние листья.

  В романе — поднимаются сокровеннейшие проблемы творчества: мысли Миллера, не менее интересны, чем мыли о творчестве — Толстого, Достоевского, Платонова.
  Давайте честно: что мы почувствуем, увидев червяка на весеннем дорожке, или отцветшую и поломанную веточку сирени в луже?
  Думаю, не нечто возвышенное, так? А что подумает поэт? О, он может очистить это инферную слякоть красоты, до сияния рая, и воспеть, и тогда в стихе, с нравственно безопасного расстояния, читатель, причмокивая, и упиваясь соусом метафор, будет кушать и стихи про червячка и веточку поломанную в луже, и.. и не подумает, что соус то этот — из крови поэта, и что он будет жить чуточку меньше, написав этот стих, например.
  Спрашивается: кто тут животное? И так ли уж плохи «животные», и не важно, червячок, или веточка поломанная в луже?

  Миллер чудесно замечает: задача поэта не в том, что бы в червяке увидеть, например  — ангела. Это романтизм и ложь.
  Но что бы даже малейшая отверженная тварь, невзрачная и убогая, мерзкая быть может, была вовлечена в единый поток света и любви, разлитого во вселенной.
  Я веду к тому, что Миллер, это по сути милый юродивый средних веков, который может выругаться по матерну, а через миг помолиться синичке, или травке, а вечером лечь на площади и мастурбировать, а после этого разговаривать с ангелами.
  Вы же помните как относились к юродивым? Одни — их презирали и чурались. Хотели быть «чистенькими».

  А другие, всё понимали и… тайно искали благословения у них. Потому что с ними — через них —  бог говорит. Они почти соскоблили с себя человеческое: так веточки в осеннем лесу, сквозятся синевой и звёздами.
  Я бы даже сказал, что роман Миллера, несёт в себе древний и не «очеловеченный» свет христианства.. чуточку демонического. Подпольного.

  Поэтому, нравственно преступно — и даже, ущербно —  как делают многие, называть Миллера — похотливым развратником.
  Столь же преступно и глупо, было бы называть Блока или Платонова, — алкоголиками: мы ведь понимаем, что между их «алкоголизмом» и алкоголизмом условного Геннадия из соседнего подъезда, две большие разницы?

  Тут какое-то кровотечение любви и души даже, её избытка мучительного, и сокровенное знание о том, что всё есть — любовь и секс: и этот листик осенний и солнечный зайчик, «развратно» приласкавшийся к ножке смуглого ангела, пока она спит и улыбается во сне, и женский половой орган, похожий на раненую ласточку на излёте вечера, и само это томное и алое небо вечера, в которое хочется упасть, замечтавшись о смуглом а

  • Глядите, это не Саша вон в том парке, упал в небо?
  • Опять? Он снова замечтался о своей московской красавице. Развратник..

    У Миллера — чистое юродство. Почему этого не замечают, я не понимаю. Наверно легче заметить то, чего больше в человеке, читателе: разврат. Тайный, самый тёмный.

  ый.

Один из героев Миллера говорит: если прижать любого человека к стеночке.. он признается в таких тайных желаниях и мыслях, что прямая дорога - в тюрьму, или на виселицу.
Разве мы в мыслях не грешим? Разве мы в мыслях не желали кому то смерти? Боли?
А теперь представьте, что Миллер — это не совсем человек. Он — Поэт. Его душа словно бы застряла между мирами.
В ней — избыток жизни, половодье жизни. А значит, воды души, поднимаясь, уносят с собой в равном потоке, все сферы жизни: пол, красоту, боль, сны, любовь, творчество.
Понимаете? Это как невесомость: в космосе были бы блаженно равны (как в раю — эллин и еврей), и гора Эверест, и ласточка, цветение пола и падение осенних листьев, смуглый носик московского ангела и страничка со стихом Петрарки.

Представьте, что вы неожиданно настигаете в ночи человека, которого любите, и.. вонзаете в него нож. Любя. Правда, не совсем в него, а в его душу, снимая покровы души, и вечность в человеке, ещё не ущербная, ещё не ставшая человеком, спрятавшись за масками морали, норм, приличий, истин и т.д, пока ещё — чистая вечность, напуганная и обнажённая вечность.
Вы как бы раздели своего любимого до осенней листвы, до плеска карасиков в реке, до сияния звёзд и апрельской травки.
С этой точки зрения и нужно смотреть на роман Миллера и на секс в нём: грубость и разврат?
А что бы вы сказали, взглянув на трепет осенней листвы, прильнувшей к тёмному и влажному окну.. московской красавицы, быть может сейчас улыбающейся, читая эти строки?

Разврат ли это? Только со стороны человека. Миллер как бы говорит: человек — вырван из общего потока красоты. Что бы вернуться в этот поток.. нужно как бы сделать пару шагов назад (в сторону?): стать.. и палой листвой, и влажным блеском окна, и этим милым червячком на дорожке, и паучком-тарзаном на потолке, прости господи.
Именно в этом тайное очарование и расшифрованный код мучительной и тёмной красоты романа Миллера, и его метафор с животными, и даже на первый взгляд пошлыми и грубыми аллюзиями с так называемой «туалетной темой», даже в метафорах: унитаз и плачь женщины.

Серьёзно? Вне контекста романа, его философского сияющего напряжения, это смотрелось бы пошло, у другого писателя. Это похоже на идиотизм пубертатной фантазии.
У Миллера — это лишь юродство и путь к богу. Это всё та же палая и мерзкая листва поздней осени, это разверстые вены на запястье жизни.
Давайте честно: если бы осенний листик был — поэтом, для него было бы одинаковым поэтическим материалом, и голубоглазая лужица и журчание в унитазе.

О мой смуглый ангел.. я бы пожелал не слышать до конца жизни, всей классической музыки, — милого Дебюсси, Рахманинова, Сати, Чайковского.. лишь бы ещё хотя бы раз, услышать, как в тот раз, когда мы поссорились с тобой и ты вошла утром в туалет в своей легендарной лиловой пижамке, а я прислонился к двери и сполз по ней, медленно и нежно, словно расстрелянный, и когда по мрамору зажурчал твой милый ручеёк утренней мочи, так улыбчиво и ласково нарушивший молчание между нами, что я заплакал от нежности к тебе и поцеловал дверь туалета.
В этом звуке ручейка, была грация древнегреческой Аретузы, о любовь моя.

Я не знаю как это объяснить, мой смуглый ангел.
Это чудо.. Нет, не твоё милое журчание в туалете по утрам, но другое чудо: читая о том, как Миллер томится по своей милой и таинственной Маре, отсутствие которой, для него затмило целый свет, как я мог не вспомнить о тебе, моя любовь?
У меня слёзы сейчас блестят на глазах, когда пишу это. Потому что это и правда, чудо, и что-то похожее на телепатию между книгой и читателем… словно Миллер, когда писал роман сто лет назад, в лимбе вдохновения, услышал мою молитву о тебе.

Я взмолился, вслух: Боже.. подай мне знак, в тексте, если я и мой смуглый ангел, и правда, созданы друг для друга, и если она всё ещё любит меня..
Как? Как это объяснить? То, что было дальше, настоящая мистика.
Я ждал какого угодно знака, самого отдалённого, туманного. Я был бы блаженно рад упоминанию простой травки в тексте (нежное прозвище любимой), или даже упоминания Москвы, или незабвенного слова — носик.
О! Я бы насытился и этими крошками счастья, знаков, как голодный в пустыне!

И что же я вижу на следующей страничке, над которой я молился (перевернув её)?
Сходя с ума и с сердца, от разлуки с любимой, по имени  — Мара, Миллер получает от неё письмо. Подписанное..
Не чудо ли? Милым именем моего смуглого ангела!!! И в письме были такие вечные и простые слова: Я очень люблю тебя. Я хочу быть твоей женой..
Слёзы сами засветились на моих глазах.. Словно слёзы появились не из моих глаз, а из этого света, от моей мысли любви о тебе, о неземная моя..

У вас никогда не было блаженного ощущения, когда вы созерцаете красоту искусства или прекрасный закат, или падение листьев в лесу, что вам так хорошо, так божественно.. что вы словно бы занимаетесь сексом с ангелом, но иначе, не как у людей, потому что пол у вас, словно бы нежно исчез, погас, как свеча, в улыбчивых руках любимого человека, и теперь ваш пол где-то нежно спрятан в вашем теле, в душе, воспоминаниях и снах, в тоске о любимой и одиночестве, вам так блаженно хорошо, так хорошо.. что вам хочется не то «кончить», не то — кончиться, но выхода для вашего счастья — нет, нечем истечь — в ночь или в осень, и блаженно неясно, где искать этот пол, и вам хочется не то с улыбкой вскрыть себе вены, и кончить как бы через запястье, или поцеловать травку в листве, припав к ней на коленях, либо просто нежно разрыдаться, словно в глазах и ресницах твоих — нежный отблеск пола твоего смуглого ангела, и у вас один пол на двоих..
Боже, смуглый ангел, ты видишь до чего я дописался в муке тоски по тебе?
Впрочем, в моём нежном бреде тоски по тебе, неземной.. сокрыт ключик к пониманию романа Миллера.
Рас-стояние: вёрсты, Миллер..