Рецензия на книгу

• 

  andrianovpa18 сентября 2025 г.

  Мёртвой хваткой за живое слово

  Книга эта может быть полезна для тех, кто умеет отделять зёрна от плевел, кто может критично осмысливать информацию и вплетать в свою картину мира лишь те идеи, которые прошли строгий отбор.
  И эта книга будет крайне вредна для людей, которые ищут догм, чтобы их затвердить и потом навязывать неверным, словно единственную непререкаемую истину в последней инстанции. Опыт общения с людьми подсказывает мне, что таких — большинство, даже если некоторые и заявляют о наличии у них собственного мнения. Авторитет не вызывает у них сомнений. И когда преподаватель в учебном заведении говорит «острактизм» вместо «остракизм», они повторяют слово в слово. Горе, если очередным гуру для такого человека станет Нора Галь!
  Как бы крамольно и невероятно для кого-то это ни прозвучало, с точки зрения лингвистической науки упёртый прескриптивизм ошибочен. В науке господствует дескриптивизм, а прескриптивизм — удел школьных учебников. Язык веками и даже тысячелетиями формировался без всяких правил и без всяких регуляторов, и продолжает это делать по сей день. Наука наблюдает его отстранённо, без оценочных суждений (причём как негативных, так и позитивных. «Любое изменение есть развитие» так же антинаучно, как и «Говорите грамотно, соблюдайте правила!»)
  Нора Галь стоит на позициях воинствующего, упёртого прескриптивизма. Всякое языковое явление, которое ей не по душе, она клеймит «порчей языка».
  Очень много критики посвящено «канцеляриту». Невозможно не согласиться, что во многих случаях то, что Нора Галь называет этим словом (звучит как новояз какой-то секты), действительно портит произведение. И ладно бы произведение, однако Нора Галь «бьёт в набат» оттого, что «канцелярит входит в речь». Но, быть может, если рассмотреть это явление без эмоций, окажется, что оно — никакая не «порча языка», а его дрейф от флективности в сторону аналитизма? Хотя мне нравится в нашем родном языке его флективность и мне тоже не хотелось бы, чтобы он стал чем-то вроде английского.
  Защищать язык от тех или иных изменений можно и иногда действительно нужно, но делать это следует с позиции науки, а не эмоций и оценочных суждений — как это делает Нора Галь, втыкая для пущей экспрессии заборы из восклицательных знаков.
  Видно, впрочем, что она искренне верит в то, что пишет, и искренне переживает за язык из-за нависшей над ним угрозы, так же искренне не понимая, что по большей части сама же эту угрозу и выдумала. Эта наивная искренность и искренняя наивность во многом извиняет тот надрывный тон, которым написана книга.
  Хотя многие нападки Норы Галь на иностранные слова мне кажутся чрезмерными, в целом я разделяю негативное отношение к избытку заимствованной лексики. Сама идея фильтровать свою речь от ненужных, избыточных заимствований там, где можно использовать русское слово, мне близка. Верно Нора Галь подмечает роль информационных технологий в распространении заимствований: некорректно сравнивать проникновение иностранной лексики в язык до и после появления радио, телевидения, а теперь ещё и интернета.

  Зёрна здравого смысла и верных суждений тонут в гиперэмоциональной лавине из плевел воинствующего прескриптивизма. А кое-какие моменты заставляют усомниться в широте кругозора Норы Галь.
  После очередной тирады яро воинствующего прескриптивизма и сокрушений о том, как единственно верную «грамотную» речь разлагают все подряд — даже киношники виноваты, что обзавелись собственным профессиональным жаргоном, вот же негодяи! — некие рассуждения о международном языке, навевающие воспоминания об эсперанто (его Нора Галь упоминает чуть позже):

  
  Однажды «Комсомольская правда» рассказала о старом ученом-лингвисте Д. Г. Баеве, который много лет работал над созданием всеобщего языка. Язык этот очень прост и всем понятен. «Медикос рекомендо променадере анте ноктус дорма фор консервация де санита». Да, и не посвященный, а просто грамотный человек без особого напряжения поймет, что врачи рекомендуют гулять перед ночным сном для сохранения здоровья.
  Справедливо: в мире давно уже существует интернациональная лексика, есть слова, получившие международное гражданство и всем понятные: отель, портмоне, реванш, шлагбаум, штраф, старт, камера – таких слов тысячи. И есть много приставок, тоже понятных на всех языках: демонтаж, антипатия, реорганизация, экспорт, субтропики... Сходна конструктивная система морфологии и синтаксиса английского, русского, французского, немецкого, испанского языков. Можно образовать множество составных слов: если ваза – сосуд, то понятно, что такое фруктваза или флорваза.

  Язык Баева, как и эсперанто, «всем понятен» не в мире, а в одной только Европе. Увы, Нора Галь, ещё пару страниц назад упоминавшая перевод с японского — значит, уличить её в незнании самого факта существования языков вне Европы не получится, — предпочитает думать, что слова, которые стали общеупотребительными в странах Западной цивилизации и в СССР, также понятны японцам, китайцам, вьетнамцам, кхмерам, а равно жителям других частей света без перевода. Приставки а-, де-, ре-, суб- и прочие тоже понятны на всех европейских, но не на всех вообще языках. Японцу это ничего не скажет.
  Про «сходную конструктивную систему русского, французского, английского и испанского» — и вовсе умилительно. Все эти известные Норе Галь языки имеют базовый порядок слов SVO, который в мире лишь второй по распространённости после SOV. Мало того, агглютинативных и аналитических языков в мире больше, чем флективных. Почему же всем в мире должен быть лёгок для понимания не просто не единственный, но даже и не первый по распространённости синтаксис и относительно редкий строй морфологии?
  Европоцентризм — тяжёлый грех. Тем удивительнее наблюдать его у человека советского, незападного: ведь в Советский Союз входили тюркоязычные республики и говорящая на картвельском языке Грузия, СССР дружил с Монголией, КНДР, Вьетнамом, странами Африки, до прихода к власти Хрущёва — с КНР. Вдвойне стыдно советскому человеку считать Запад всем миром.
  Нора Галь хочет этим сказать: «Да, но...» — но это Да выдаёт узость лингвистического и филологического кругозора.
  «Но неужели такой язык способен заменить языки национальные?» — спрашивает она.
  Нет, конечно же не способен. Уж во всяком случае за пределами Европы, где эти «всем понятные» слова и морфемы никому ничего не говорят.

  
  Грош стал символом самой мелкой монеты, символом дешевизны на любом языке, для любой страны...

  Ох уж эти японские и вьетнамские гроши... Боюсь представить, как звучит «грош» в китайском.

  В главе 3 можно передохнуть и повеселиться. Нора Галь даёт примеры очень забавных двусмысленностей, невольных оксюморонов вроде «Покойный был живым примером» и прочих подобных потешностей, которые хорошо бы — действительно хорошо — избегать, если нам, конечно, не нужно насмешить читателя специально.
  Вот некоторые из этих шедевров:

  
  Спрятал голову в ладонях, стараясь взять себя в руки
  Исследователь проник в склад ума (художника)
  Влюбленный говорит женщине какие-то слова, «целуя её в шею и теряя при этом голову»
  Мы чаще говорим
  Пути титанов
  Спи, Пит

  В главе 5, «Поклон мастерам», Нора Галь рассказывает про других переводчиков из «кашкинского» кружка, к которому принадлежала и она.
  Бо‌льшая часть текста в этой части книги построена по формуле:

  
  [Перевод]
  [(Опционально) Оригинальный текст]
  Как верно, как точно подобрано слово! И никакого буквализма! [Имя коллеги] так точно сумела передать дух ориганала!

  И формула эта призвана через многократное повторение одной и той же мысли убедить нас в том, что отсебятина в переводе — абсолютное благо.
  Мне, как музыканту, могло бы хватить и одного примера, чтобы убедиться в неправоте кашкинцев. И уж, надеюсь, мне хватит этого примера, чтобы убедительно обосновать своё мнение.

  
  Внезапно вступили (burst forth — ворвались, даже взорвались, такая внезапность по-русски для церковной музыки, да ещё сравнимой с морем, выпала бы из образа) орган и хор, и голос утонул в море музыки.

  Достаточно послушать органную музыку католиков или протестантов, чтобы понять: она действительно может «взорваться». Самое широко известное — Бах, токката и фуга ре минор BWV 565. Представьте, как органист заиграл её посреди собора. Может это быть взрывом? Может.
  А при чём тут «вступление»? Как раз совершенно неуместное слово.
  Произвол переводчика разрушил образ непонятным безликим «вступлением». Такой перевод не раскрыл, а убил авторский художественный замысел.
  И как, скажите пожалуйста, слово «вступили» может быть более «морским», чем «ворвались», чем даже «взорвались» (кто видел, как разбивается волна в шторм о скалу или берег, не увидит тут ничего неуместного)?
  Однако же вот ещё один музыкальный пример:

  
  И Песнь жемчужины сначала перешла в невнятный шёпот, а потом умолкла совсем. Слов больше «по счёту», но по глубинной сути образа, по скрытому в нём чувству всё верно, поразительно чуток слух переводчика: постепенно замедляется, угасает фраза, — в музыке это называется ритардандо

  Дальше она говорит, что у Стейнбека фраза drifted, то есть «дрейфует, постепенно стихает, переходит в молчание». Это не ritardando, а diminuendo и, если уж хочется пощеголять терминами, niente (или al niente) — до полного затихания, «до ничего».
  Если же мы говорим всё-таки о замедлении, то правильнее было бы говорить не о ritardando, которое означает торможение с усилием, а о rallentando — тоже замедление, но затухающее, спад импульса (о нет, как Нора не любит это слово!!!). Уместно было бы calando, которое в зависимости от эпохи означало то затухание силы звука (у классиков), то спад темпа (у романтиков), и в итоге может, пожалуй, трактоваться как спад и того, и другого.
  О чём нам это говорит? Переводчик, который без конца сыпет восторгами по адресу отсебятины в переводах своих коллег: «Ах, как верно передан дух оригинала, как точно подобраны слова и речения!» — без тени сомнения и скепсиса к себе путается в терминах (уже второй раз ляпы по теме музыки). Я не хочу сказать, что Нора Галь, не будучи музыкантом (это канцелярит или ещё нет?), обязана в совершенстве владеть музыкальными терминами — бывает, что и музыканты путаются. Я хочу сказать другое. Можем ли мы доверять отсебятине от такого переводчика и его коллег? В каких ещё терминах и темах «плавали» кашкинцы? Не лучше ли таким переводчикам всё-таки держаться буквы оригиналов, а не, как им кажется, «духа»? Мысленный эксперимент: представьте, что это был бы не собственный текст Норы Галь, а выполненный ею перевод, и она бы, «следуя не букве, а духу оригинала», сделала текст «вернее и музыкальнее» и ввернула бы это своё ритардандо туда, где у писателя было, скажем, просто «умолкание»? Стали бы читающие это музыканты разбираться, кто напортачил? А если это были бы музыканты неопытные, только учащиеся, их бы это и вовсе дезинформировало — а шишки, по выяснении истинных причин вышеуказанного дезинформирования, были бы направлены читателем в автора (да, мне уже хочется назло Норе писать «канцеляритом»).
  Вот поэтому своими панегириками «небуквалистам» из кашкинского кружка Нора Галь убеждает меня очень глубоко, но только в прямо противоположном: лучше я уж почитаю перевод, автор которого не мнит себя соавтором писателя и следует букве оригинала до тех пор, пока это находится в пределах здравого смысла. Теперь я буду очень внимательно смотреть на имя переводчика при выборе издания, чтобы не тратить время на переводы, выполненные этими людьми. И это, пожалуй, самая ценная мысль, которую я извлёк из данной книги.

  13

  578