Рецензия на книгу

Детство Люверс

Борис Пастернак

(0)

SashaHope
16 сентября 2025
Мы привыкли к воспоминаниям о детстве автора с психологическими тонкостями и самоанализом. Догадываемся, что Николенька Иртеньев - это во многом Лев Николаевич. Поэтому Детство Люверс поражает с первых страниц: перед нами самоанализ девочки Жени, написанный мужчиной. Немало моментов в книге - опыт исключительно женский (например, ужас и смятение Жени при первой менструации). Пастернак говорит о нем смело, свежо и искренне.
Повесть писалась в 1917-18 годах, действие происходит раньше, и главная героиня из дворянской семьи - вероятно, в этом причина, почему талантливое и уникальное произведение осталось незамеченным. Поэтичные и в то же время скрупулезные воспоминания Жени запечатлевают уже ушедшую эпоху. Как блестит намытый слугами пол? Как говорит горничная - для Жени неизбежно девушка из другого мира ('Ми-и-ил!').
Однако смысл Детства Люверс не в консервации воспоминаний. Мы узнаем о путешествии Жени с семьей из Перми в Екатеринбург, загадачном хребте между Европой и Азией (они все на одно лицо - как разобраться?), знакомстве с татарской культурой, удивлении и детском страхе перед китайской.
Женя обостренно и всегда неожиданно реагирует на мир и людей вокруг, даже самых близких. Ей непросто принять беременную мать; сказывается незнание и непонимание собственной пробуждающейся женственности.

"Можешь ты рожать?" - Лиза не сразу ответила Жене. - "Тсс, тише, не кричи. Ну да, как все девочки". Она говорила прерывистым шопотом. Женя не видела лица подруги. Лиза шарила по столу и не находила спичек.
     Она знала многим больше Жени насчет этого; она знала все; как знают дети, узнавая это с чужих слов. В таких случаях те натуры, которые облюбованы Творцом, восстают, возмущаются и дичают. Без патологии им через это испытание не пройти. Было бы противоестественно обратное, и детское сумасшествие в эту пору только печать глубокой исправности.
     Однажды Лизе наговорили разных страстей и гадостей шопотом, в уголку. Она не поперхнулась слышанным, пронесла все в своем мозгу по улице и принесла домой. Дорогой она не обронила ничего из сказанного, и весь этот хлам сохранила. Она узнала все. Ее организм не запылал, сердце не забило тревоги и душа не нанесла побоев мозгу за то, что он осмелился что-то узнать на стороне, мимо ее, не из ее собственных уст, ее, души, не спросясь.
Я знаю ("ничего ты не знаешь", подумала Лиза). "Я знаю, -- повторила Женя, - я не про то спрашиваю. А про то, чувствуешь ли ты, что вот сделаешь шаг и родишь вдруг, ну вот..." - "Да войди ты", - прохрипела Лиза, превозмогая смех. -- Нашла где орать. Ведь с порога слыхать им!"

     Этот разговор происходил у Лизы в комнате. Лиза говорила так тихо, что было слышно, как каплет с рукомойника. Она нашла уже спички, но еще медлила зажигать, не будучи в силах придать серьезность расходившимся щекам. Ей не хотелось обижать подругу. А ее неведение она пощадила потому, что и не подозревала, чтобы об этом можно было рассказать иначе, чем в тех выражениях, которые тут, дома, перед знакомой, не ходившей в школу, были не произносимы.
Узнавая физическую правду без прикрас на опыте, особенно завидуешь Жене - ведь полная как в "Опасном повороте" правда не в этом. И ее наивное "можешь ты рожать?" кажется той настоящей, человеческой истиной.
Взросление Люверс не было безоблачным. Девочке пришлось столкнуться с несбывшимся рождением, смертью.

Она очень изменилась. Периодические дроби об'яснялись еще ребенку, между тем, как та, что послала его сейчас в классную... и это дело месяца? Очевидно, покойный произвел когда-то на эту маленькую женщину особо глубокое и неизгладимое впечатление. У впечатлений этого рода есть имя. Как странно! Он давал ей уроки каждый другой день и ничего не заметил. Она страшно славная, и ее ужасно жаль. Но когда же она выплачется и придет, наконец? Верно, все прочие в гостях. Ее жалко от души. Замечательная ночь!"
     Он ошибался. То впечатление, которое он предположил, к делу нисколько не шло. Он не ошибся. Впечатление, скрывавшееся за всем, было неизгладимо. Оно отличалось большею, чем он думал, глубиной... Оно лежало вне ведения девочки, потому что было жизненно важно и значительно, и значение его заключалось в том, что в ее жизнь впервые вошел другой человек, третье лицо, совершенно безразличное, без имени или со случайным, не вызывающее ненависти и не вселяющее любви, но то, которое имеют в виду заповеди, обращаясь к именам и сознаниям, когда говорят: не убий, не крадь и все прочее. "Не делай ты, особенный и живой, - говорят они - этому, туманному и общему, того, чего себе, особенному и живому, не желаешь". Всего грубее заблуждался Диких, думавши, что есть имя у впечатлений такого рода. Его у них нет.
Последний абзац словно выводит читателя из детства Люверс в большой мир, и звучит как предостережение нам, особенным и живущим...
8 понравилось
0
418

Комментарии 0

Ваш комментарий

, чтобы оставить комментарий.

Рецензия на книгу

Детство Люверс

Борис Пастернак

(0)

SashaHope
16 сентября 2025
Мы привыкли к воспоминаниям о детстве автора с психологическими тонкостями и самоанализом. Догадываемся, что Николенька Иртеньев - это во многом Лев Николаевич. Поэтому Детство Люверс поражает с первых страниц: перед нами самоанализ девочки Жени, написанный мужчиной. Немало моментов в книге - опыт исключительно женский (например, ужас и смятение Жени при первой менструации). Пастернак говорит о нем смело, свежо и искренне.
Повесть писалась в 1917-18 годах, действие происходит раньше, и главная героиня из дворянской семьи - вероятно, в этом причина, почему талантливое и уникальное произведение осталось незамеченным. Поэтичные и в то же время скрупулезные воспоминания Жени запечатлевают уже ушедшую эпоху. Как блестит намытый слугами пол? Как говорит горничная - для Жени неизбежно девушка из другого мира ('Ми-и-ил!').
Однако смысл Детства Люверс не в консервации воспоминаний. Мы узнаем о путешествии Жени с семьей из Перми в Екатеринбург, загадачном хребте между Европой и Азией (они все на одно лицо - как разобраться?), знакомстве с татарской культурой, удивлении и детском страхе перед китайской.
Женя обостренно и всегда неожиданно реагирует на мир и людей вокруг, даже самых близких. Ей непросто принять беременную мать; сказывается незнание и непонимание собственной пробуждающейся женственности.

"Можешь ты рожать?" - Лиза не сразу ответила Жене. - "Тсс, тише, не кричи. Ну да, как все девочки". Она говорила прерывистым шопотом. Женя не видела лица подруги. Лиза шарила по столу и не находила спичек.
     Она знала многим больше Жени насчет этого; она знала все; как знают дети, узнавая это с чужих слов. В таких случаях те натуры, которые облюбованы Творцом, восстают, возмущаются и дичают. Без патологии им через это испытание не пройти. Было бы противоестественно обратное, и детское сумасшествие в эту пору только печать глубокой исправности.
     Однажды Лизе наговорили разных страстей и гадостей шопотом, в уголку. Она не поперхнулась слышанным, пронесла все в своем мозгу по улице и принесла домой. Дорогой она не обронила ничего из сказанного, и весь этот хлам сохранила. Она узнала все. Ее организм не запылал, сердце не забило тревоги и душа не нанесла побоев мозгу за то, что он осмелился что-то узнать на стороне, мимо ее, не из ее собственных уст, ее, души, не спросясь.
Я знаю ("ничего ты не знаешь", подумала Лиза). "Я знаю, -- повторила Женя, - я не про то спрашиваю. А про то, чувствуешь ли ты, что вот сделаешь шаг и родишь вдруг, ну вот..." - "Да войди ты", - прохрипела Лиза, превозмогая смех. -- Нашла где орать. Ведь с порога слыхать им!"

     Этот разговор происходил у Лизы в комнате. Лиза говорила так тихо, что было слышно, как каплет с рукомойника. Она нашла уже спички, но еще медлила зажигать, не будучи в силах придать серьезность расходившимся щекам. Ей не хотелось обижать подругу. А ее неведение она пощадила потому, что и не подозревала, чтобы об этом можно было рассказать иначе, чем в тех выражениях, которые тут, дома, перед знакомой, не ходившей в школу, были не произносимы.
Узнавая физическую правду без прикрас на опыте, особенно завидуешь Жене - ведь полная как в "Опасном повороте" правда не в этом. И ее наивное "можешь ты рожать?" кажется той настоящей, человеческой истиной.
Взросление Люверс не было безоблачным. Девочке пришлось столкнуться с несбывшимся рождением, смертью.

Она очень изменилась. Периодические дроби об'яснялись еще ребенку, между тем, как та, что послала его сейчас в классную... и это дело месяца? Очевидно, покойный произвел когда-то на эту маленькую женщину особо глубокое и неизгладимое впечатление. У впечатлений этого рода есть имя. Как странно! Он давал ей уроки каждый другой день и ничего не заметил. Она страшно славная, и ее ужасно жаль. Но когда же она выплачется и придет, наконец? Верно, все прочие в гостях. Ее жалко от души. Замечательная ночь!"
     Он ошибался. То впечатление, которое он предположил, к делу нисколько не шло. Он не ошибся. Впечатление, скрывавшееся за всем, было неизгладимо. Оно отличалось большею, чем он думал, глубиной... Оно лежало вне ведения девочки, потому что было жизненно важно и значительно, и значение его заключалось в том, что в ее жизнь впервые вошел другой человек, третье лицо, совершенно безразличное, без имени или со случайным, не вызывающее ненависти и не вселяющее любви, но то, которое имеют в виду заповеди, обращаясь к именам и сознаниям, когда говорят: не убий, не крадь и все прочее. "Не делай ты, особенный и живой, - говорят они - этому, туманному и общему, того, чего себе, особенному и живому, не желаешь". Всего грубее заблуждался Диких, думавши, что есть имя у впечатлений такого рода. Его у них нет.
Последний абзац словно выводит читателя из детства Люверс в большой мир, и звучит как предостережение нам, особенным и живущим...
8 понравилось
0
418

Комментарии 0

Ваш комментарий

, чтобы оставить комментарий.

Рецензия на книгу

Детство Люверс

Борис Пастернак

(0)

SashaHope
16 сентября 2025
Мы привыкли к воспоминаниям о детстве автора с психологическими тонкостями и самоанализом. Догадываемся, что Николенька Иртеньев - это во многом Лев Николаевич. Поэтому Детство Люверс поражает с первых страниц: перед нами самоанализ девочки Жени, написанный мужчиной. Немало моментов в книге - опыт исключительно женский (например, ужас и смятение Жени при первой менструации). Пастернак говорит о нем смело, свежо и искренне.
Повесть писалась в 1917-18 годах, действие происходит раньше, и главная героиня из дворянской семьи - вероятно, в этом причина, почему талантливое и уникальное произведение осталось незамеченным. Поэтичные и в то же время скрупулезные воспоминания Жени запечатлевают уже ушедшую эпоху. Как блестит намытый слугами пол? Как говорит горничная - для Жени неизбежно девушка из другого мира ('Ми-и-ил!').
Однако смысл Детства Люверс не в консервации воспоминаний. Мы узнаем о путешествии Жени с семьей из Перми в Екатеринбург, загадачном хребте между Европой и Азией (они все на одно лицо - как разобраться?), знакомстве с татарской культурой, удивлении и детском страхе перед китайской.
Женя обостренно и всегда неожиданно реагирует на мир и людей вокруг, даже самых близких. Ей непросто принять беременную мать; сказывается незнание и непонимание собственной пробуждающейся женственности.

"Можешь ты рожать?" - Лиза не сразу ответила Жене. - "Тсс, тише, не кричи. Ну да, как все девочки". Она говорила прерывистым шопотом. Женя не видела лица подруги. Лиза шарила по столу и не находила спичек.
     Она знала многим больше Жени насчет этого; она знала все; как знают дети, узнавая это с чужих слов. В таких случаях те натуры, которые облюбованы Творцом, восстают, возмущаются и дичают. Без патологии им через это испытание не пройти. Было бы противоестественно обратное, и детское сумасшествие в эту пору только печать глубокой исправности.
     Однажды Лизе наговорили разных страстей и гадостей шопотом, в уголку. Она не поперхнулась слышанным, пронесла все в своем мозгу по улице и принесла домой. Дорогой она не обронила ничего из сказанного, и весь этот хлам сохранила. Она узнала все. Ее организм не запылал, сердце не забило тревоги и душа не нанесла побоев мозгу за то, что он осмелился что-то узнать на стороне, мимо ее, не из ее собственных уст, ее, души, не спросясь.
Я знаю ("ничего ты не знаешь", подумала Лиза). "Я знаю, -- повторила Женя, - я не про то спрашиваю. А про то, чувствуешь ли ты, что вот сделаешь шаг и родишь вдруг, ну вот..." - "Да войди ты", - прохрипела Лиза, превозмогая смех. -- Нашла где орать. Ведь с порога слыхать им!"

     Этот разговор происходил у Лизы в комнате. Лиза говорила так тихо, что было слышно, как каплет с рукомойника. Она нашла уже спички, но еще медлила зажигать, не будучи в силах придать серьезность расходившимся щекам. Ей не хотелось обижать подругу. А ее неведение она пощадила потому, что и не подозревала, чтобы об этом можно было рассказать иначе, чем в тех выражениях, которые тут, дома, перед знакомой, не ходившей в школу, были не произносимы.
Узнавая физическую правду без прикрас на опыте, особенно завидуешь Жене - ведь полная как в "Опасном повороте" правда не в этом. И ее наивное "можешь ты рожать?" кажется той настоящей, человеческой истиной.
Взросление Люверс не было безоблачным. Девочке пришлось столкнуться с несбывшимся рождением, смертью.

Она очень изменилась. Периодические дроби об'яснялись еще ребенку, между тем, как та, что послала его сейчас в классную... и это дело месяца? Очевидно, покойный произвел когда-то на эту маленькую женщину особо глубокое и неизгладимое впечатление. У впечатлений этого рода есть имя. Как странно! Он давал ей уроки каждый другой день и ничего не заметил. Она страшно славная, и ее ужасно жаль. Но когда же она выплачется и придет, наконец? Верно, все прочие в гостях. Ее жалко от души. Замечательная ночь!"
     Он ошибался. То впечатление, которое он предположил, к делу нисколько не шло. Он не ошибся. Впечатление, скрывавшееся за всем, было неизгладимо. Оно отличалось большею, чем он думал, глубиной... Оно лежало вне ведения девочки, потому что было жизненно важно и значительно, и значение его заключалось в том, что в ее жизнь впервые вошел другой человек, третье лицо, совершенно безразличное, без имени или со случайным, не вызывающее ненависти и не вселяющее любви, но то, которое имеют в виду заповеди, обращаясь к именам и сознаниям, когда говорят: не убий, не крадь и все прочее. "Не делай ты, особенный и живой, - говорят они - этому, туманному и общему, того, чего себе, особенному и живому, не желаешь". Всего грубее заблуждался Диких, думавши, что есть имя у впечатлений такого рода. Его у них нет.
Последний абзац словно выводит читателя из детства Люверс в большой мир, и звучит как предостережение нам, особенным и живущим...
8 понравилось
0
418

Комментарии 0

Ваш комментарий

, чтобы оставить комментарий.